Михаил Кукин. Все сделано из воздуха. Стихотворения

Михаил КУКИН

ВСЕ СДЕЛАНО ИЗ ВОЗДУХА

Стихотворения

***

Утром кофе пить совсем не страшно.
Яркий луч. Салфетка. Бутерброд.
Вроде бы охвачен настоящим.
Настоящим, этим, этим вот.

Но трещат в углах, хрипят и воют —
в голове трещит, а не в углах! —
те, кто это всё сейчас зароют,
закопают в пепле и углях.

Молока добавишь… С VPN-ом
нам ничто не страшно, милый друг!
Мирозданье вдруг, не постепенно,
рушится. И прямо на колено
чашка, сука, падает из рук.

***

Разболится плечо — и никак ты его не уложишь,
ни с того ни с сего вспоминают ночные мозги:
был у Рембрандта друг, гениальный Ян Ливенс — и что же?

Вровень в Лейдене шли! — та же умная точность руки,

та же нежность, и дерзость, и взгляда волшебная свежесть,
свет и тень, золотистые кудри…
А вот и выходит на круг:

то ль эпоха слепа, то ль Фортуна крива —
хоть талант и учители — те же,
а лежишь, вспоминаешь в потемках:
был у Рембрандта в юности друг…

***

Уработанный за день на черной работе,
сидя спит человек.

Вагон метро
качает его,
в родную страну везет.

Человек нездешний, бронзовый весь,
плотно сидит, веки смежив,
в глубоком покое тяжелые руки
положил на живот.

Вагон метро
качает его,
а мимо горы плывут.

Синий спортивный костюм
облегает круглые плечи его.
Толстые губы открыты слегка,
как будто песню поют.

Вагон метро
качает его,
копытами тук да тук.

Крепко расставлены ноги,
подобно колоннам Синих ворот
при входе в город Урук.

Ой, а родина далека!
Родина далека!

Лампы в метро
освещают его,
руки его, колени его,
седое темя его.

Конечная скоро.
Вот и конец!
Дальше поезд уже не пойдет.
Заходит другой:
«Подъем! Встаем!» —
привычно ботинком в ботинок бьет.
Первый проснулся, быстро вскочил.
Второй, в погонах, дальше идет —

работа такая, устанешь как черт:
пьяный народ, сонный народ,
и все это дело по кругу течет,
по вечному кругу течет…

Пустой состав уходит в депо,
в квадратный черный проход.

Господи, на нашем пути,
на площадях, на улицах, в наших домах —
там, где Ты жил среди нас, где Ты учил,
не оставь нас, детей Твоих.
Милосердный, помилуй нас.

***

Рукой тебя коснуться, не сказать
ни слова, улыбнуться, постоять
в толпе, смотря, как закрывают спины

чужих людей тебя, как ты идешь.

И выйти из метро под мелкий дождь.
Земную жизнь пройдя до середины,
и дальше надо двигаться! Ну, что ж.

***

М. К.

Как разворачивается слева
(как бы лениво, величаво),
вздуваясь от земли до неба,
стремительно сдвигаясь вправо,

сгущаясь белизной кромешной,
дав залп у башен монолитных,
кипящая, в чьи недра вмешан
весь Бах с моторикой сюитной,

как мирозданье, даром даденная,
сама себе — и смысл, и цель,
распахнутая, многоядерная
и все обнявшая метель,

где в миллионах вентиляторов,
раскрученных полета для,
от счастья задыхаясь, спрятана
любовь моя и жизнь моя.

***

Смолкли лягушки в заросшем пожарном пруду.
Густо засеяно звездами черное небо.
Старые яблони в мокром осеннем саду
подняли вверх отсыревший и спутанный невод.

Лампа на нашей веранде, наверно, видна
издали в этой почти опустевшей вселенной.
Бочка налита с краями, вода в ней темна.
Бросишь окурок — он гаснет в потемках мгновенно.

Сядь на колени ко мне. Стало холодно здесь.
Все здесь печально, все только и помнит о лете —
это крыльцо, и кусты, и намокшая жесть,
этот комарик случайный, последний на свете.

Так обними меня, ляжем, прижавшись, во тьме.
Дождь застучит на рассвете по шиферной крыше.
Скрипнет ступенька, ты что-то мне скажешь во сне.
Я буду спать и уже ничего не услышу.

Кончится осень, березы простятся с листвой,
грянет зима и снегами завалит округу.
Мы будем спать, мы сроднимся с подснежной травой,
тихо дыша и во сне согревая друг друга.

***

Чириканье и теньканье сквозь сон.
Сквозь шторы луч, почти горизонтальный.
Какой он? Золотой? Пушистый? Он
так убедителен! Хотя сюжет банальный,

но — просыпаюсь я от счастья и, пока
не вспомнил ничего, я вечен.
В этом счастье
лежу, тону, тянусь — и вот моя рука
твоё сжимает спящее запястье.

Поток частиц пылающих пересекает нас.
Ты улыбаешься, не открывая глаз.

***

М. К.

Все сделано из воздуха: и ты,
рассеяно взглянувшая куда-то
поверх домов, и светлые листы
раскрытой книги, и крыло заката,
лиловое, с огнистою каймой,
и этот стол, и чашки, и печенье,
и красный твой халат, и голый локоть твой,
настольной лампы в стеклах отраженье,
закатный блик в недопитом вине,
будильник и бутылка на окне.

***

М. К.

Ты наливаешь чай — пока упругой дугой
из чайника в чашку, блеснув, перебегает вода,
я успеваю понять, какой в этом скрыт покой:
в нашем здесь и сейчас — наше здесь и всегда.

Двое на утренней кухне. Уже светло за окном.
И в свете неяркого дня, сквозь будничный этот обряд
просматривается мир, где, в сущности, мы и живем.
— Тебе с молоком?
— С молоком.
Движенье. Улыбка. Взгляд.

***

Особенно дожди: как пеленой,
окутан монотонным и негромким
певучим шумом, где-то за стеной
семья, соседи, и всю ночь в потемках

трава и листья лепетом полны,
и шепчет крыша над уснувшим домом —
особенно дожди душе нужны,
чтобы припомнить то, что ей знакомо

по прошлой жизни, чтобы каждый звук,
любая вещь —
все стало сгустком смысла,
и вечный мир сквозь утлый быт вокруг
вдруг просиял, и зазвучали числа

гармонии, томящейся во всем,
и тьма — и та светилась тайным светом…
Особенно дожди, деревья, дом,
веранда, ночь, Анциферово, лето.

***

И эту женщину несчастную в метро,
и над рекой открывшийся вдруг город,
жерло тоннеля и моста ребро,
стальное небо и январский холод

запомнить и держать в себе, дожать
до сгустка, чтобы слово отступило,
чтобы сама собою говорила
суть? точность? боль? —
не знаю, как сказать.

***

Господи сколько Ты меня ни испытывал
ни одного испытания я не вынес
сколько ни проверял
ни одной не прошел проверки

вот и опять
стою и прошу о любви
о сладчайшем хлебе Твоем
к несладким Твоим хлебам
приступить не способен

***

В метро на Вербное воскресенье читаем
из первого вагона на Хованское
из последнего на Востряковское
собственно
два варианта

***

Жгучее синее небо
яркая белая краска
хорошо лежит на железе

если смотреть вблизи
то вся поверхность в округлых
крохотных бугорках

и это железо встык с небесами
белизна синева

мне было лет восемь
мы с мамой и папой
плавали на теплоходе по Волге
я это так ясно запомнил

теперь вот летом в трамвае
встал под открытым люком
поднял голову
мама и папа
и я посредине

***

Подняла голову птица сна,

Полетела над крышами, над фонарями,

Синими крыльями-морями

Плеснула у твоего окна.

С правого крыла тебе — тихий берег,

С левого крыла — вещий сон.

Сизое перышко — мой поклон.

Снится, не снится? Как проверить?

Спи, спи, не торопи,

Думы-раздумы в море топи.

Птица поет или дождь идет?

Ночной таксист по Москве везет

Не меня к тебе, не тебя ко мне —

Кого везет, не видно во сне.

По ночным витринам рыба-такси

Ныряет, уплывает, след заметает,

Не допросишься, проси не проси:

Таксист по городу ночь катает.

Лиса-чернобурка, золотые сережки —

Положила ноченька ножку на ножку,

Сигареткой дымит, пальчиком манит,

Мальчику-зайчику спать не велит.

Обнимет, поцелует, с собой заберет —

Наутро и следа никто не найдет!

А еще птица

Пряжу прясть мастерица:

С улицы — лучик, из подушки — пух,

Ниточка бежит — не рвется,

В руки никому не дается.

Повисишь на ней, покачаешься,

Пока мама не увидала,

По городу покатаешься

И — под одеяло.

На ветвях не русалки косы заплетают —

Друзья мои хорошие сидят, выпивают!

Прямо из горлышка, до самого донышка.

Отведи от них, Господи, красного околыша.

Буль-буль, а закусить-то и нечем!

Синий воздух на закуску, зеленый вечер.

Жаль, нас там не было — тебе бы понравилось,

Зеленого бы вечера в Москве поубавилось.

Поет птица, колыбель качает,

Еще один сон вить начинает.

Собрались друзья — один не пришел.

Где потерялся?

Девушку нашел,

С ней загулялся.

Она юбкой вертит, как черт хвостом,

Сушит посулом, а потом — постом,

А он рад стараться, за ней увиваться —

Не долго юбке-то шелестеть-красоваться:

На стул отброшена, пеплом припорошена...

Главное, чтоб на радость все, по-хорошему.

Птица новое перышко уронила —

Темно стало, Господи.

Не сон — могила.

Давит на грудь — ни позвать, ни вздохнуть.

Где милый? Не слышно!

Всю ночь обшарь, все углы обзвони...

За подкладкою где-нибудь?

Вот как оно все вышло-то!

Был — как не был. Был, да пропал.

Двух слов не сказал.

Музыканты по улице идут, веселятся,

Девушкам подмигивают, парней не боятся!

Один в дудку дует, другой скрипкой машет:

Правда — ваша! А веселье — наше!

Что еще видно-то? Перышко новое.

Дома сиди, не гуляй, чернобровая.

Сиди, разговаривай, чай заваривай,

Крути-переворачивай концерты да арии.

Это птица-певунья, синяя да нежная,

Горло серебряное, перышко снежное:

Зима, зима... Вот и зима!

Снегу навалит — ума прибавится.

А не прибавится — хороша и без ума.

Сама без ума, а умному нравится.

Умный-то умный, а стал безумный.

Что это, Господи?

Праздник шумный!

Все кругом — белое. Что не белое, то черное.

Катится по блюдцу кольцо проворное,

Снутри — серебряное, снаружи — золотое.

Пьют, поют, пляшут — пир горою!

На горе — терем. В тереме — тесто.

Зима, зима...

Черный жених, белая невеста.

Тут уж не до ума!

Сквозняк дверью хлопает —

Дядька ногами топает,

Пьет, поет, пляшет —

Кулаком машет!

Куда тут деваться? К кому прижиматься?

Платье потерялося — не во что одеваться...

Птица поет-распевает, перья теряет.

Правое крыло — тает,

Левое — тает.

Горло соловьиное петь устало.

Птица пропала. Пора под одеяло.

Под одеялом тепло, хорошо.

На дворе — первый снежок.

Дворник старается, двор скребет.

Сон-то ясный. Да кто разберет?

Об авторе: Кукин Михаил Юрьевич родился в 1962 году в Москве, учился в МИФИ на факультете кибернетики, служил в армии, позже закончил филфак МГПИ им. Ленина. Защитил диссертацию в Институте мировой литературы РАН по специальности «теория литературы». Поэт, филолог, историк искусства.

Книги стихов: «Коньковская школа», «Состав земли», «КУФЁГА» (избранные стихи Михаила Кукина, Игоря Фёдорова, Константина Гадаева). Постоянный автор журналов «Знамя», «Новый мир», дважды лауреат премии «Нового мира». В настоящее время читает лекции по истории искусства, преподает в московских вузах.

Марина Кантор. Зеркальная птица. Стихотворения

Марина КАНТОР

ЗЕРКАЛЬНАЯ ПТИЦА

Стихотворения

***

Я хочу очень долго возвращаться
из винного магазина,
слушать навязчивое позвякиванье бутылок
в бьющейся ó бок сумке,
изредка поглядывая в тёмное небо,
сжатое крышами.

***

Свечение воздуха в пустом стакане иное —
не то, которое можно увидеть
в телах незнакомых людей.
Мне нравится, когда трещина в стекле
принимает очертания дерева.

***

Только очнёшься — из мрака
вдруг выплывает собака.
Белая, видишь, летит.
И говорит, говорит...

***

Ночью встрепенёшься и увидишь
Бродского на стуле у стены.
Что-то говорит тебе на идиш.
Вздрогнешь и заплачешь вместе с ним.

***

Голову поднимешь и замрёшь,
выпадет из рук обмякших нож:
у окна, бросая крошки голубям,
курит Мандельштам.
Где твоя могила — расскажи.
В комнате, где ты когда-то жил,
человек выходит из окна.
Вслед за ним — жена.

***

Дерева чистый сок —
струйка живой водицы.
Только копнёшь песок —
вот и земля стучится
в темечко и висок.

***

Долго-долго будут длиться
песни ветра и огня.
Водяной зеркальной птицей
вечность выстрелит в меня.
Сын неласковый и гордый
молоком омоет рот
и, ломоть отрезав твердый,
глянет в небо и уйдет.

***

Мимо меня плывёт
гаснущая свеча.
Лодки холоден борт,
а вода — горяча.
Вечное молоко
будет во тьме неметь.
Выйти на свет легко
тем, кто увидел смерть.

***

(по офорту Марии Смольяниновой "Дорога" из серии "Вечный пейзаж")

За белёсой пеленою
в чистом поле — чёрный ров.
Небо серое, смурное
млеко льёт из рукавов.

***

смерть истекла и вода истекла
умер не ты а она умерла
умерли лошади совы и львы
умерли змеи ее головы

***

волосы мои — стебли иссопа
голова — камень
утром покидаю стену и становлюсь человеком
вечером — возвращаюсь
и так, пока не высохнут корни

***

крона танцующего дерева суха
вот оно —
под окном
длинные руки трясутся
это я
качаюсь от ветра.

***

заглянешь внутрь дерева — увидишь
артерии, зелёная река
впадает в ствол
он пахнет человеком
овечьим молоком

***

Постепенно к смерти привыкать,
принимая в час по чайной ложке.
Посмотри, как светятся окошки
в доме, где жила когда-то мать.
Медленно качает головой
у калитки кто-то незнакомый.
Из карманов сыплется солома,
пахнут руки пылью восковой.

***

Вот оно, восковое,
бьется пчелой в зрачке.
Ляжет по-пёсьи, взвоет,
мордой уткнувшись в снег.
Прошелестит и спичкой
чиркнет о коробок.
Заговоришь по-птичьи,
и заболит ребро.

Об авторе: Марина Кантор – поэт, филолог. Родилась в Минске, окончила филологический факультет и магистратуру Белорусского государственного университета. Публиковалась в журналах «Урал», «Зеркало», «Новый Журнал». С 2002 года живет в Израиле.

Сергей Пагын. Пчелы моего отца. Стихотворения

 

Сергей ПАГЫН

ПЧЕЛЫ МОЕГО ОТЦА

Стихотворения

ПРОГУЛКА

Теплым сентябрьским вечером

я вышел из дома.

Еще не зажгли фонари,

и сумрак нес

утешение.

В нем, как внутри старинного водоема,

угадывались только контуры окружающего –

крыш, деревьев, заборов.

Я закрыл глаза,

и почувствовал себя мертвецом,

воскресшим в незнакомой местности.

В этом было что-то немного пугающее,

но вместе с тем и отрадное.

– Папа, ты где?

Иди ужинать! –

услышал я голос сына

и вернулся домой.

***

Печалишься.

Смотришь в окно.

Сочиняешь стихотворенье,

выворачивая наизнанку слова,

будто ношеные свитера

в поиске ярлыков с информацией

о проценте шерсти.

И все для того,

чтоб потом написать

что-то совсем простое,

ну, скажем:

«Пришла зима…».

***

Написать бы о поле,

заснеженном и огромном…

Только как

передать молчание

словом?

О РАДОСТИ

– Тревога сама прибежит,

а к радости надо идти, –

говорит мне знакомый.

Между тем происходит утро.

Мальчик щекочет в носу

перышком голубиным,

смеется, кричит:

– Сейчас чихну!

СОЗЕРЦАНИЕ

Вчера ближе к вечеру

я увидел старуху

с небольшим мешком

на плече.

Ее сопровождали собака

и белый с черным котенок.

Я смотрел

на это тихое шествие,

просто смотрел,

ни о чем не думая,

чувствуя воздух

потустороннего.

***

Сколько совершаешь ошибок!

Иногда ты холоден и несправедлив,

любящих тебя порой обижаешь,

а не любящим – льстишь.

Но бывает,

напишешь стихотворенье –

словно в пустой церквушке

постоишь

со свечой.

ВОСПОМИНАНИЕ

Однажды летом в детстве

мы с братом лежали ночью

на пахнущей дымом овечьей шубе,

и старик, имени которого я не помню,

рассказывал нам о звездах.

А потом в полусне я увидел отца

в высоких рыбацких сапогах,

и от него почему-то

пахло не рыбой,

а далекими звездами.

КРЕСТНЫЙ

Мой крестный

чистил в селе колодцы.

Однажды он мне сказал:

«Случается так, что у злых людей

со временем вода пропадает,

и тут уже ничем не поможешь –

ни колдовством, ни молитвами,

чисть – не чисть,

а вода от этого не появится.

Поэтому

постарайся быть добрым».

Лет десять назад крестный умер.

Но я думаю,

что где-то он и сейчас

продолжает чистить колодцы,

если в них

перевелся свет.

ПЧЕЛЫ МОЕГО ОТЦА

Они гудят на летке,

потом – исчезают…

Спустя годы я вижу их в теплых снах,

где, как прозрачные соты,

они конструируют воздух детства

и все, что к нему прилагается –

день и мамину постирушку,

папу в халате белом

и с дымарем в руке,

брата, жующего яблоко.

Они не мертвые, не сухие,

из них не сделаешь ожерелье

и не подаришь возлюбленной.

Я знаю, они бессмертны –

пчелы моего отца.

Об авторе: Сергей Пагын родился в 1969 году в г. Единцы (Молдова), где живет и сейчас. Выпускник педагогического института. Автор шести книг стихотворений, среди них «Просто жизнь» (2017) и «Спасительный каштан» (2022). Финалист и дипломант Международного поэтического конкурса имени Н.С. Гумилева «Заблудившийся трамвай» (2010). Лауреат премии «Молодой Петербург» (2011). Победитель Международного поэтического интернет-конкурса «Эмигрантская лира» в номинации «Неоставленная страна» (Бельгия, 2012/2013). Лауреат премии журналов «Дружба Народов» (2022) и «Наш современник» (2024), победитель международного литературного конкурса «Русская премия» (2024). Член Ассоциации русских писателей Республики Молдова.

Леонид Костюков. Невозможная котлета. Эссе

 

Леонид КОСТЮКОВ

НЕВОЗМОЖНАЯ КОТЛЕТА

Эссе

Есть такой анекдот-диалог:

– А это что еще за рожа?

– Зеркало, товарищ министр.

– Знаю, знаю. Тарковский.

Вот стоит только ляпнуть про поэзию как искусство невозможного, сразу в ответ: знаем, Адамович. Да. Или нет. Или не совсем. Я много лет бойко пересказывал базисную статью Георгия Викторовича, пока мне не намекнули, что я излагаю скорее что-то свое.

Вкратце.

Нормальная котлета есть. В московском сетевом кафе нам с вами подадут именно ее. В вокзальном буфете вдали от столиц – что-то более кустарное, может, и вкуснее. Но у нас так или иначе есть образец.

Нормального стихотворения нет. Оно возникает и обособляется в том числе благодаря нарушениям (несуществующей) нормы. Ну, да – вдохновение, особое состояние, не присущее автору имманентно (это такое слово). А если плюнуть на эти утомительные тонкости, в кадр попадают десятки тысяч поэтов, бодро извлекающие из мозгов миллионы стихов в год. То есть либо искусство невозможного, либо искусство возможного, середины нет, третьего не дано. А пока мы все делаем понятный выбор при понятном условии, приглядимся к процессу книгоиздания.

Издать книгу на бумаге никогда не было так легко. Цена вопроса – нормальная кофемашина. Без выпендрежа, конечно, еще дешевле, но так как все мероприятие идет по ведомству выпендрежа в хорошем смысле слова, то давайте цветную обложку.

Что может быть легче? Правильно – интернет-издание. Захотел, отобрал тексты… да вот книга и готова.

Для сравнения – при большевиках было три издательства на Москву, запредельными тиражами (с такими же гонорарами) публиковались Ваншенкин, Долматовский и Щипачев; такими же тиражами не публиковались Бродский, Аронзон и Вс. Некрасов. Молодому поэту оставалось утешаться компанией, в которую он попадал заочно и автоматически.

А вот сейчас я скажу ровно то, что скажу. Советское книгоиздание, сводящееся к череде невозможностей, хорошо отражало базовую невозможность поэзии. А сегодняшнее книгоиздание-лайт – модель бытования возможной поэзии. Безразмерность и доступность как снаружи стихотворения, так и внутри.

И что? И (см. выше) ничего. Просто наблюдение. Без оргвыводов.

Об авторе: Леонид Костюков — прозаик, поэт. Окончил МГУ (1981) и Литинститут (1989). Автор 5 книг прозы, 2 книг стихотворений, двух учебников (по журналистике и логике), книги «Киностолица» про образ Москвы в кино, «Книги избранных рассказов, стихотворений и мемуаров», а также более 100 публикаций в периодике стихов, прозы и критики («Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Арион», «Воздух», «Интерпоэзия», «Крещатик», «Новый берег», «Формаслов» и т.д.). Переводился на английский, французский, польский, испанский, сербский, иврит. Вел мастер-классы по поэзии и прозе в Москве, Петербурге, Ростове-на-Дону, Таганроге, Перми, Новосибирске, Саратове, Тольятти, Вологде, Одессе. Член жюри, эксперт, лауреат и финалист нескольких литературных премий. Живет в Москве.

Ольга Василевская. Поддержка в полете. Статья

 

Ольга ВАСИЛЕВСКАЯ

ПОДДЕРЖКА В ПОЛЕТЕ

Статья

Научиться писать стихи "с нуля", если никогда этого не делал, если не чувствовал в себе потребность зарифмовать хотя бы банальное "кровь – любовь", – маловероятно. Но вполне возможно уловить направление творчества, проанализировав самые первые опыты, дать необходимый минимум теории и несколько советов, не претендующих на статус истины в последней инстанции. Иногда этого достаточно для мотивации, и человек начинает писать совсем по-другому, чаще всего – неожиданно лучше. Примерно так можно описать курсы Андрея Козырева.

Редкая даже самая одарённая "птица" долетит до Москвы и Литературного Института. Но благодаря современным технологиям можно совершенствоваться, не покидая родные места. Литературных курсов нынче множество. Те, что ведёт Андрей Козырев, – весьма концентрированные по содержанию и разнообразные по тематике. Какие-то Андрей проводит самостоятельно, но довольно часто совместно с известными поэтами и прозаиками, что позволяет сказать – одним жанром литературы здесь точно не ограничиваются. Абсолютная разность взглядов на тексты участников курсов создаёт ощущение, что учишься в каком-то серьёзном вузе.

В таких интенсивах, о чём бы они ни были, важна крепкая теоретическая часть. Взять хотя бы курсы, связанные с верлибром, пользующиеся популярностью у начинающих поэтов из разных регионов. После 2010 года количество верлибров на просторах русскоязычной поэтической нивы резко перевесило традиционный стих. Можно сколько угодно рассуждать о влиянии на литературные тренды "десятых" Веры Полозковой*. Можно долго рассказывать о том, что верлибр появился не вчера и совсем не у нас. Но научить писать верлибры мне казалось чем-то невозможным. Пока я не попала на курс Андрея Козырева. Несмотря на ограниченное время (два-максимум три часа в неделю), информативная наполненность этих нескольких часов всё компенсирует. При этом – никакого занудства и забивания знаний в голову, словно гвозди. Теория неотделима от практики, а она, в свою очередь, – от общения, профессионального и неформального.

Совместно проводились курсы с Александром Переверзиным, Алексеем Пуриным, Серафимой Орловой и другими. У всех разный подход к поэзии и прозе, тем курсы и привлекательнее. Среди авторов, открытых на курсах, уже вполне можно назвать мастера короткого афористичного верлибра Наталью Баланову, давно известного в московских литературных кругах Николая Архангельского, двух Людмил (Климович и Кубалову), которые пишут лирику, с каждым разом всё интереснее. У Оксаны Останиной на каждое обсуждаемое произведение своё мнение, кроме всего прочего она может обогатить нас знаниями, например, об алтайской мифологии. А Ирина Кадочникова – уже давно сложившийся профессионал, делает вдумчивые разборы стихов участников. Перечислила я, конечно, далеко не всех.

Как мы видим, вокруг курсов Андрея Козырева сложился постоянный костяк слушателей. По их текстам, регулярно обсуждаемым в рамках той или иной темы, можно вполне ощутимо проследить творческий рост, но он не только благодаря истории и теории литературы.

Не последнюю роль во всём этом играет именно открытое обсуждение. Не все посетители курсов являются профессиональными литераторами и даже филологами. Тем интереснее услышать мнение, ещё не настоянное на литературоведческих терминах, этот непосредственный ясный читательский взгляд на новые прочитанные стихи или прозаические отрывки. Это очень важно: за высоколобой критикой и разбором текста на запчасти так легко забыть, что литература призвана обогащать не только интеллект и эстетический вкус, но и воспитывать чувственно-эмоциональную сферу человека.

Иногда дело даже не столько в текстах, сколько в людях, их производящих. Виртуальное пространство – это бескрайнее поле, где уравнивается всё, где нет ни эллина, ни иудея, ни омича, ни волгоградца, ни гражданина США, всё состоит из людей, приносящих в него свою энергию и взгляд на мир, на творческий процесс. Взаимно подпитывая друг друга, участники и профессиональные литераторы общаются почти на равных, в какой-то степени учась друг у друга. Кажется, Андрей Козырев изначально вкладывал и вкладывает в курсы – по верлибру ли, по редактированию ли прозаических текстов – именно этот смысл. Никто не отмолчится (разве что по техническим причинам), никого не закидают виртуальными помидорами и не захейтят. Самое "страшное", что здесь может случиться, – дружелюбное замечание или подробный, построчный разбор, весьма грамотный, но понятный даже начинающему.

Бездарей, которые "сами пробьются", по мне, практически не существует. Творческое начало встроено в человека по факту рождения. Главное – вовремя дать ему проявиться и взрасти. И если правда, что талант – это сумма данного Богом и упорного труда, то литературные курсы под руководством Андрея Козырева – это именно то пространство, где таланты вызревают на глазах, подтягиваясь до уровня друг друга, за вполне здравую цену получают новые знания и новых друзей-единомышленников по разные стороны земного шара. Конечно, это не замена Литературному Институту, и всегда есть возможность попытать счастья, взлетев в сторону столицы на пегасьих крыльях. Но если покинуть родные пенаты не получается – это не повод зарывать талант в землю, из него – зарытого – ничего не вырастет, и жизнь покажется зряшной. Лучше открыть его миру.

А единомышленники найдутся и помогут.

* признана иноагентом на территории РФ.

Об авторе: Василевская Ольга – поэт, критик. Родилась 20 августа 1975 года в Волгограде. В 1998 году окончила культпросветучилище при Волгоградском Филиале Самарской Государственной Академии Культуры и Искусств (ныне Колледж ВГИИК, заочно, специальность – организатор культурно-досуговой деятельности), Курский Музыкальный Колледж-интернат слепых (дирижер академического хора, 2006 год) и курсы переплетного дела в Центре Реабилитации Слепых (г.Волоколамск, 2008). Работала аккомпаниатором в школе для слепых и слабовидящих (1999-2002), руководителем коллектива художественной самодеятельности местной организации Всероссийского Общества Слепых (2009-2010), была одним из авторов «Учительской газеты», а также других изданий. Пела в нескольких коллективах, лауреат местных и федеральных вокальных конкурсов. В 2024 году окончила Литературный Институт им. А. М. Горького (семинар поэзии Г. Н. Красникова). Первая публикация стихов состоялась в 1989 году в газете «Литературный Волгоград». Также публиковалась в таких изданиях, как «Сверстник», «Отчий край», «Мегалит», «Раритет» (Волгоград), «Литературный ковчег», «Иртыш-Омь» (Омск), «Лиterra», «День поэзии», в журнале «Наша жизнь» (Москва, печатный орган Всероссийского Общества Слепых), в коллективных сборниках Волгограда, Курска, Самарской области, на сайте «Сетевая словесность». В 2020 году в Волгограде вышла первая книга стихов «#БЕЗфильтра».

Дарья Еремеева. Яков Брель. Рассказ

 

Дарья ЕРЕМЕЕВА

ЯКОВ БРЕЛЬ

Рассказ

Зашел на сайт знакомств и в тот же день обнаружил там Машу ‒ мою жену. Судя по дате, она завела себе страницу там на месяц раньше меня. Фотографию выбрала ту, на которой, как ей, видимо, казалось ‒ ее трудно узнать знакомым: темный силуэт на фоне, разумеется, заката, на выступе скалы. Это было на Санторини пять лет назад – наша последняя поездка вдвоем. Маша тогда за отпуск здорово похудела и все покупала какие-то шаровары и туники в индийском магазинчике и без конца просила ее в них фотографировать. Отлично помню, как тащил ее на этот вулкан, как она упиралась, жаловалась на жару, а я уговаривал, и потом, когда мы все-таки добрались до вершины – сделал этот снимок. Сквозь тунику просвечивал купальник, и мне так хотелось завалить ее на горячие камни прямо там, на выступе скалы, но внизу нас уже догоняла компания иностранцев-пенсионеров – они приближались медленно, но верно – гуськом, в своих невинно белоснежных шортах и футболках.

Разумеется «для женщины прошлого нет». И вот она выставила наше с ней прошлое на этой ярмарке, где все как попугаи твердят одно и то же: «энергичная, привлекательная, любящая, добрая». «Надежный, состоятельный, независимый». И куда ей, сорокалетней, тягаться с молодыми, а все туда же: закат, романтика, туника. Хорошо хоть, не написала, что энергичная и любящая… Нет, правда, на что она надеется? Фарс какой-то: 18 лет прожить с одной женщиной, а потом, на сайте знакомств, не сговариваясь, снова оказаться друг у друга под боком...

Вышел покурить на балкон, и опять вспомнился вулкан на Санторини. Из горячих зеленоватых отверстий в земле как из ноздрей дракона еле заметно, но все-таки зловеще выходил серный дым, и туристы по очереди подносили руки к этим вулканьим ноздрям, словно получая инициацию от этого зверя. На обратном пути Маша собрала сухой букет бессмертника и по многолетней привычке школьной училки литературы искать всюду поэтические символы заметила, какой это чудный контраст: бессмертник на горе смерти.

Услужливое мироздание (оно всегда тут как тут, когда нужно растравить душу) уже обратило мой взор к сухому букетику – вот он, на стеллаже, рядом с собранием Гоголя. Все еще пахнет Грецией. «Наши отношения исчерпали себя» ‒ так высокопарно она выразилась, а я называю это проще: «18 лет брака псу под хвост». Три года назад после очередной беспричинной, изнурительной ссоры мы договорились жить свободно и развестись, как только Катька поступит в университет. Не раньше, потому что не знали, как она воспримет развод – Катька и так вечно ищет повод для уныния. Мы с Машей при Катьке старались казаться довольными жизнью и непринужденными, но никто так не чувствует фальшь как трудные подростки.

Забавно, что, решив развестись, мы с женой почти перестали ссориться и цепляться друг к другу по мелочам – словно кто-то выключил бормочущее радио, и мы оба наслаждаемся теперь тишиной. Почти постоянно молчим. Изредка ради дочери устраиваем семейные просмотры фильмов. Я покорно соглашаюсь с выбором женщин и пялюсь в экран, хотя сам давно разлюбил кино ‒ все мне кажется банальным и сто раз уже виденным. У меня болезнь гуманитария: я в жизни уже столько всего перечитал и пересмотрел, что теперь могу вынести разве что старые детективы с хорошей актерской игрой. Как гурман с больной печенью под конец жизни может переваривать одну только овсяную кашку и подсушенный хлеб. Книги по давней привычке я покупаю, но последнее время ставлю на полку, не читая. Как-нибудь потом, на каникулах… Перечитываю Бунина и Чехова, которых знаю наизусть. Но даже любовные приключения героев Бунина уже не трогают и не убеждают. Постарел, видимо. Читаю по привычке, люблю этот порядок слов.

Мы с Машей поженились рано и по любви. Два изгоя-книгочея в спортивном классе районной школы. Она послала мне на литературе записку: «Толстой или Достоевский?» И началось. Сначала обмен записками, потом проводы до дома, несуразные подражательные стихи – обычная история школьной любви, интересная только ее действующим лицам. Через месяц мне уже казалось, что без этой девочки я не могу жить. Мы вместе поступили в педагогический на филологию, подрабатывали репетиторством. Расписались после универа и оба пошли работать в районную школу. Поначалу обсуждали работу, учеников, много читали, ходили по гостям, писали стихи, мечтали прославиться. Устроили литературный клуб для старшеклассников. Образцово-показательная жизнь двух праведников обещала кончиться тихой старостью – с прогулками под ручку и ворчливой заботой друг о друге.

Годам к тридцати пяти мы оба стали догадываться, что поэтов настоящих из нас не выйдет, от прежней мечты остались только редкие посиделки и разговоры с друзьями о том, что поэзия теперь никому не нужна, никто ее уже не чувствует. Постепенно даже упоминать о стихах и вспоминать, что мы их писали, стало как-то неловко. Пора было сказать себе, что это было не призвание, а просто молодость. Но Маша упорно считала себя (и, кажется, до сих пор считает) поэтессой. О, да! поэтессой, которую давит быт, электронный журнал успеваемости, оценки, домашки, необходимость зарабатывать и… быть верной женой. Я всегда чувствовал, как ей недостает впечатлений, интрижек, как у нее загораются глаза от чужого внимания. Я знал это, потому что мне и самому хотелось того же. Во мне и в ней боролись страх потерять друг друга и желание свободы, желание веселиться где-нибудь, с кем-нибудь, волноваться, сходить с ума. Мы были друг у друга первыми. Изредка помогала ревность, всегда без особенного повода. Ссоры были ужасны, зато примирения, как это обычно бывает, оживляли чувства.

Как-то на новогодней вечеринке, когда все напились до положения риз, одна бойкая моя бывшая ученица вышла за мной на балкон и вдруг полезла целоваться. Я не смог ей отказать, уж больно хорошо она пахла какими-то невероятными духами – с феромонами, видимо (дьявол умеет воспользоваться прогрессом в своих целях). Маша хлопнула дверью балкона, закрыла нас изнутри и убежала домой. Мы долго барабанили в стекло, прежде чем кто-то из гостей вошел в кухню и освободил нас с моей ароматной музой. Эту историю мы с женой замяли. Но идиллия дала трещину. Скоро пришел Машкин черед ‒ влюбилась в нового физрука, и, когда я обнаружил в ее компьютере фотографии этого грузинского накачанного монстра, она сразу призналась, что увлеклась им, хотя и уверяла, что только платонически. В физрука и платонически? Я пожал плечами, но предпочел поверить. Физрук скоро уволился, но что-то подтачивало нашу жизнь – что-то неуловимое и как будто не зависящее от нас... Мы издали за свой счет каждый по книге лирики и получили каждый по одной рецензии от друзей-филологов. На работе щедро раздарили книги коллегам, а те поблагодарили и забыли. Промолчали, как будто получили дежурные коробки конфет от школьников.

Дочь стала дерзкой. В детстве она была ангелом и очень гордилась нами, но выросла и, похоже, разочаровалась. Отличница – со всеми комплексами отличницы. И с тайной обидой на наши педагогические амбиции: заставляли учиться, жить не давали… Подруги уже хвастаются фотографиями с парнями в обнимку, в интернете, а наша все зубрит по привычке. Хотела быть похожа на нас, но вдруг поняла, что что ошиблась с кумирами, и ее родители – рядовые преподы, недовольные жизнью и скучные… И надоевшие друг другу. Я, конечно, преувеличиваю, она любит нас, но как-то болезненно, с какой-то претензией к нам.

Когда ты неудачник-одиночка, это легче, чем когда вас двое. Одному проще обмануть себя. Найти бы совсем новую женщину, лучше помоложе, такую, для которой ты – незнакомец, которой плевать на твои амбиции, на твои стихи, вообще плевать на все. И ты ей нужен просто как мужик, взрослый и опытный… Один мой давно разведенный уже приятель подсказал, на какой сайт пойти ‒ платный, для приличных людей.

Одна мне посылала смайлики, а потом перестала отвечать. Видимо, нашла кого получше. Вторая стала сразу расспрашивать про зарплату и один ли я живу – этой уже я перестал отвечать. Есть еще третья – очень милая с виду, имя достоевское ‒ Аглая. Пока не ответила. Просто ради интереса я решил посмотреть ровесниц и наткнулся на жену. Она изменила имя на Полину. Я знаю почему ‒ она любит актрису Полину Агурееву, таскает иногда школьников в мастерскую Фоменко. Романтичные женщины часто выбирают себе для поклонения звезд, на которых сами внешне смахивают. Я испугался, что и Машка найдет мою анкету, хотя я, конечно, не вешал своей фотографии, я еще не совсем чокнулся. Я прикрылся фоточкой Жака Бреля. Он не похож на меня, но уж больно лицо выразительное. Имя тоже поменял, стал Яковом. С Федота на Якова, с Якова на всякого. Это девиз всех этих женщин с сайтов знакомств. На вопросы анкеты я отвечал несерьезно, но, перечитав, удалил одну шутку, дежурную в семье. А потом зачем-то (вот не знаю, зачем) послал Маше (то есть Полине) «знак внимания».

В этот день я не видел Машу – они с Катькой пришли поздно из театра и завалились спать. Мы с женой давно уже не спим в одной кровати – школа расшатала ей нервы, и от моего храпа у нее бессонница. Утром она ушла к первому уроку, а мне нужно было к третьему. Я открыл свою страничку, хотя и не собирался. «Полина отправила вам знак внимания…» На меня нашел стих – захотелось ее надурить, заманить и так, чтобы не догадалась, кто это был. Отомстить ей за фотографию в тунике, которую она так легко выставила на обозрение пузатым мужикам с виртуальными подарками.

Яков Брель без труда разговорился с Полиной, отправил четверостишье Арсения Тарковского, которого она боготворит. Нашел в сети фото королевского пуделя и наврал, что это его собака (ее любимая порода). Женщины любят мистические совпадения – сразу начинают думать о руке судьбы. Я стал выпрашивать еще фото. Она послала свой самый удачный портрет – он висел у нас в спальне. Я рассыпался в комплиментах и так вел наступление неделю. Потом на два дня замолчал, чтобы подразнить ее, и видел, что она заходила на мою страницу пять раз ‒ сайт знакомств всегда с готовностью докладывает, кто побывал у вас. Что-то нашло на меня, я продолжал заманивать ее.

Дома со злым любопытством я наблюдал за женой. Купила новые духи и узкие джинсы. Одно время она считала себя православной и перешла на юбки. Чего не сделаешь от скуки. А теперь вот вернулась к джинсам. Я еще меньше с ней говорил теперь – это и не было нужно. Гораздо интереснее было общаться с виртуальной Полиной – наша пикировка сообщениями была так забавна, что хоть пьесу из нее делай. Ко мне вернулся дар версификации, я слал ей смешные глупейшие стишки. «Мадам, фигуру чудну вашу я опишу как полну чашу густого терпкого Аи, что мысли оживит мои». На это она спросила: «вы не алкоголик? Признайтесь сразу». Я поклялся, что нет, но на свидании обязательно выпьем для храбрости. Она, видно, обрадовалась, что наконец зашел разговор о главном: «А почему вы все еще не назначили мне свидания?»

Я сказал, что долго болел, подурнел и похудел и жду, когда приду в норму. «А зачем норма?» ‒ спросила жена. ‒ «Я люблю как раз ненормальных. Но подозреваю, что я не одна у вас тут, в претендентках. Наверное, моя очередь на очное свидание еще не подошла». Я похвалил себя за успешно проведенную кампанию и решил разыграть обиду ‒ не отвечал ей сутки.

Жена на следующий день после работы была поэтически грустна. Я задержал ее за руку. «Не будешь ужинать? Я тут рагу сделал – могу поделиться». Она одернула руку как мне показалось ‒ брезгливо. «Я попозже поем, спасибо». Неужели влюбилась вот так – не видя человека? Я так не умею. Мне было и забавно, и горько. До чего она со мной дошла, как же я ей надоел, если она влюбилась виртуально, не с первого взгляда, а вообще не глядя…

И тогда я ответил на сообщения Аглаи, которая давно уже мелькала на горизонте. Назначил свидание в кафе. Аглая оказалась полноватой женщиной с высоким голосом и вопросительными интонациями в конце каждой фразы. Наверное, оттого, что она совсем не красилась, ее лицо казалось как бы голым, утренним, домашним, тщательно умытым. Она вообще была очень естественной, не пыталась кокетничать. Но странным образом как раз это и мешало. Я привык к шутливому тону, который всегда устанавливался сам собой с Машей раньше, а теперь перешел скорее в ироничный, иногда и с легкой издевкой. Но даже в этом была какая-то игра, и мне казалось, что с женщинами иначе и не может быть. Аглая же была слишком прямодушной, слишком откровенной, как сестра: «Вино не пью, извините, у меня кислотность повышена. Нет, на этот вопрос я отвечать не хочу, простите… Это связано с моей детской травмой…» Я вежливо вытерпел разговор о здоровой пище и политической ситуации в стране, заплатил за обед, проводил ее к метро и наврал, что сам поеду в трамвае. Даже в метро с ней ехать не захотелось. Женщина хорошая, но не моя.

Дома снова залез на сайт знакомств. Это сделалось уже чем-то в роде зависимости – еще раз узнать, что некая С. прислала вам «знак внимания», виртуальный подарок или «подмигивание». Правда, от одинаковых, как под копирку, анкет становилось дурно. Длинный список требований к кандидату, скудный набор банальностей и подобранная в просторах интернета расхожая шуточка. Правда, в моем возрасте уже смешно искать интересную женщину, достаточно того, чтобы она вызывала хоть какое-то желание. Долго перебирал анкеты, а потом зачем-то опять написал жене: «Что вы сейчас слушаете?» Она ответила, что слушает Шопена, хотя из ее комнаты не доносилось музыки. Правда, когда мы закончили болтать, она перед сном все же включила Ноктюрн, опус 9, номер 2. Лежит, наверное, не спит, грезит… И я поймал себя на том, что ревную. К самому себе.

На следующее утро мы завтракали вместе. «Слушай, мы же давно решили, но когда уже подадим на развод?» ‒ спросила она, глядя в свою кружку. «Когда хочешь» ‒ сказал я и вышел. Два дня не отвечал на ее сообщения и изучал анкеты других женщин. Мне понравилась одна брюнетка – ее улыбка. А улыбка – это уже очень много. Пригласил в ресторан. Держался развязно с этой милой и хохочущей по всякому поводу брюнеточкой, спустил всю премию. Мы пили дорогое вино, слушали джаз, даже танцевали. Я на такси отвез ее домой. У подъезда она, покраснев, сказала, что живет с мамой. Я этому, признаться, обрадовался. И весело сказал: «у тебя дома мама, а у меня жена». Она сразу сникла и промолчала. Мне стало ее жаль, но не настолько, чтобы обнадеживать и пускаться в объяснения. Нет, она милая, но все-таки что-то не то… Хотя и приятно, что я ей понравился.

Я выпил пива на скамейке, наблюдая, как светлеет небо и чувствуя себя молодым и свободным. Дома пахло кофе и тостами. Маша уже не спала. «Чего это ты с утра пораньше?» «Я проснулась в пять утра, а тебя все еще нет. Ты же не сказал, что уходишь на всю ночь. Прими душ, выпей кофе, от тебя пивом разит, как ты пойдешь на уроки…» У жены был усталый вид, и даже какая-то нежность как будто мелькнула в этих словах – может и правда волновалась. «Извини, был в ресторане, как-то спонтанно вышло». «Окей». От этого «окей» я почувствовал новый прилив злости на нее. Мне вдруг захотелось объяснения, взрыва. Она первая ушла на работу, а я залез на сайт и увидел, что она была на моей странице в 5 утра. Значит, мужа нет всю ночь, но есть призрак. Как легко она увлеклась призраком! Любого можно заменить. Зачем вообще нужен брак – разве только чтобы потратить жизнь на единственную женщину, которая при первой же возможности влюбится в кого угодно, да просто в портрет Жака Бреля. Единственное спасение ‒ это не относиться к браку серьезно, быть готовым ко всему. А я был серьезен, верен, скучен…

Я сварил кофе, и в кухню вошла как всегда хмурая по утрам, заспанная Катя и села завтракать. Я сказал ей, намазывая тост вареньем: «Дочь, мы с твоей матерью решили развестись. Ты же позволишь?» «Маман уже намекала на это… Пыталась меня подготовить, видимо. Разводитесь, если хотите. Дело ваше...» Она пожала плечами и отвернулась. И вдруг мне показалось, что ей действительно все равно. И это было не просто обидно, но даже противно. Я заставил себя спокойно допить кофе, молча встал и ушел на работу. В школе меня все раздражало, особенно родители на собрании. Тупость, претензии, самомнение, выгораживание своих оболтусов, самое обыкновенное хамство. Мелочные споры о школьном питании, о сборе денег на музей, обсуждение учительницы математики, которую они просто заклевали как злобные вороны только за то, что она не умела ответить хамством на хамство их отпрысков. Сгорбленная старушка, всю жизнь отдавшая их нагловатым щенкам, стояла как оплеванная среди этих разряженных, глупых баб и пузатых мужиков, позвякивающих ключами от своих вонючих консервных банок, припаркованных под окнами.

Никогда мне так не хотелось уйти из школы куда угодно, хотя бы сторожем. Мне показалось, что все эти годы я только делал вид, что не замечаю унижения. Я больше не хотел вспоминать то хорошее, что было связано с учительством. Казалось, что, потеряв жену, я потерял и смысл этой работы.

Дома зачем-то опять зашел на Машкину страницу: «Полина, приходите завтра к шести вечера в сквер у Фрунзенской. Скамейка ровно напротив метро. А там решим, куда пойдем ужинать». Я назначил ей свидание там, где мы с ней часто встречались студентами, недалеко от нашего университета. «Фрунзенская???? – Ответила она. ‒ Какое странное совпадение. Ну ладно. До встречи».

Я придумал вот что: как бы нечаянно подойду к жене и скажу: «ну что, мамо, помогли тебе твои французы? Как там Жак Брель? Нэ мэ ките па. Что же он не спешит в твои объятия?»

Она пришла раньше – в этих своих новых джинсах, в кремовом тонком свитере, сандалии на каблуках. Сначала не садилась на скамейку, бродила вокруг, поглядывала на прохожих. Издали казалась совсем молодой, девчонка почти. Я представлял милое, немного испуганное, но решительное выражение ее лица до мелочей ‒ ведь я знал его со школы. Вот вернулась к скамейке, села. Все время то снимала и снова надевала новую сандалию, которая, наверное, натерла ногу. Уже как будто и перестала волноваться, ждала покорно и почти неподвижно. Время от времени поглядывала на проходящих мужчин, чуть приподняв голову, а мое сердце тяжелело от тоски и нежности.

Злости уже не было, была глубокая, черная пустота. Я стоял в тени, за киоском, хотел уйти и не мог двинуться с места. Давно она не казалась мне такой родной. Неудивительно. Ведь она моя жена. Я поймал себя на том, что и сам со страхом жду, что к ней кто-то сейчас подойдет. Усмехнулся этой мысли. Подойти? Но нет, слишком страшно будет вместо радости и смущения увидеть ее удивление и разочарование, а потом, когда поймет ‒ обиду. Может, даже ненависть в глазах. И мне расхотелось шутить. Бог с ней. Я уехал домой.

Сергей Золотарев. Невозобновляемый ресурс. Стихотворения

Сергей ЗОЛОТАРЕВ

НЕВОЗОБНОВЛЯЕМЫЙ РЕСУРС

Стихотворения

***

я живу под собою не чуя

а в земле что ушла из-под ног

ежедневное солнце ночует

как упавший в колодец бинокль

тот кто в первом глядит приближенье

виден мною как будто вдали

слезы выпуклой линзы как шейный

позвонок для подзорной земли

это солнце в которое видно

помещается в логово так

что слепая земля до обидного

представляет собою пятак

закрывающий веки – диоптрий

недостаточно – я невидИм

собираются голуби по три

мы по акции 2+1

ты заснула сегодня за чтеньем

позабыв смотровые очки

и во сне увеличились тени

и уменьшились их светлячки

***

девушки с синими косами

из попугаячьей стали

рано вы сделались босыми

вот почему и летали

рано вы стали волнистыми

только волнение, раби,

есть проступание истины

сквозь преступление ряби

как вы летаете-ходите

ладите между мирами

сказано в старой Space Oddity

звездными говорунами

говорунами-гомерами

***

человек сослал себя в острог

слова – чтобы выжить между строк

ибо казнь была заменена

на пожизненные словосочетанья

на хранящиеся в тайне

имена

как московской барышне рюкзак

густо пересыпанный значками

человеку служит автозак

с беглыми на русском языками

и мелькает в поле березняк

но произошла автозамена

на поверке даже имена –

погоняла стада – незаметно

для себя впрягаются в тела

и мычат себя из человека

тягловою силою тепла

пар касаясь века и чела

оседает как библиотека

где-то в углубление дупла

***

это наш городок и земля его

я над каждой травинкой трясусь

так как небо невозобновляемый

исчерпаемый словом ресурс

вот закончится – будет двухмерная

на земле его память цвести

как проекция веры на верную

смерть ниспосланную в пути

будет догвилль и мелом очерченные

силуэты остывшие от

наших в воздух подброшенных чепчиков

от заоблачных ваших высот

***

как лапками дрыгает таракан

на крыше стола погибая

так я шевелю перевернутыми губами

и слова «люблю» выдуваю стакан

и выгнутой полупрозрачной спиной

на грани расставив воскрылья

бессмертие всклень наполняется мной

мы выпили и покурили

***

ах москва замоскворечье

на дорогах первый снег

человеческою речью

поднимается на смех

грузовой газели агнец

на заклание ведом

то засветится как магний

то как марганец с трудом

растворяется в потоке

пассажирском гужевом

хлебобулочные сроки

не пекутся о живом

человек сложив на землю

свой электросамокат

продолжает словно зелье

как сквозь пальцы утекать

отражаются в витринах

отдающие концы

слышен выговор старинный

тянут ватки с эфедрином

веток долгие шприцы

***

подъемный кран в духоподъемном храме

смеситель мертвой и кривой

воды течет в оконной раме

вниз головой

где в рыбной обуви пошитой из тайменя

крапивной нитью ходит иерей

мечтая в лунное затменье

гулять по глади солнечных морей

и все вокруг приподнято как шапка

волос простым усилием лучей

как если технологии пуш-апа

проникли в биологию вещей

но вдруг смеркается и замолкает

и батюшка поймавший благодать

вдруг видит как ворочает замками

молекул – тать

он входит как весна и к плащанице

сгибается Евангелие в нос

вбирает по странице

и хнычет мертв Христос

и видит пожилой пресвитер

полуденного сряща и себя

в его немногочисленной но многословной свите

довольных жизнью ласковых селян

и вспоминает фильм давнишний Овод

Этель как в сказке Войнич Лилиан

героя и отца его и повод

для отреченья двух гегелиан

с любимыми – сипит – не расставайтесь

всей кровью – бредит – прорастайте в них

священник ощущает катавасию

схожденье во ад и звуков вниз

пурпурно-католическое что-то

и хаг-самеах кто-то говорит

в пустые как глазницы смерти ноты

но пения гидроперит

все все все все на свете осветляет

то девочка из хора наверху

священника из плена вызволяет

и не дает прилипнуть номерку

святой отец не понимает где он

как будто бы он умер и воскрес

но точно сможет (как и его демон)

к решающему бою «сделать вес»

***

от рождения до смерти

дни расставлены не вдруг

как расположенье букв

на клавиатуре qwerty

для удобства чьих-то рук

Об авторе: Сергей Золотарев – поэт, прозаик. Родился в 1973 году в городе Жуковский Московской области, учился в ГУУ им.С. Орджоникидзе. Публиковался в журналах «Арион», «Новый мир», «Новая Юность», «Новый берег», «Новый журнал», «Дружба народов», «Волга», «Урал», «Prosodia» и других. Автор книг стихотворений «Книга жалоб и предложений» (2015, Воймега), «Линзы Шостаковича» (2020, Русский Гулливер), лауреат премии журнала «Новый мир» за 2015 г, лауреат премии журнала «Дружба народов» за 2022, дипломант премии «Московский счет» 2021.

Ольга Сульчинская. Империя страсти. Рассказ

 

ИМПЕРИЯ СТРАСТИ

Рассказ

Выпивали у известного журналиста К. по случаю недавно полученной им премии. Квартира с лепными потолками и трехъярусными люстрами находилась где-то между Большой Якиманкой и Малой Полянкой. А может, наоборот, Якиманка была малой, а Полянка большой, не поручусь. Оказалась я там случайно. Тем вечером мой знакомый Гена, тоже журналист, хотя и гораздо менее известный, чем К., встретился мне в легендарном книжном, сохранившемся на своем месте со времен СССР. Я заходила туда по привычке, хотя давно дала себе зарок больше книг не покупать. И все же чуть не соблазнилась новым изданием рассказов Накамуры, когда услышала, как меня тихонько окликают по имени. Я вернула покетбук на полку и сняла очки, которые недавно начала использовать для чтения. «А я все думал, ты это или нет», – обрадовался взъерошенный гражданин в черной утепленной куртке, в каких тогда ходило пол-Москвы. После чего мы с Геной обменялись новостями, а когда смотрительницы стали глядеть на нас уж очень неодобрительно, продолжили на улице. Но быстро замерзли – дело было в феврале. Приглашение в кафе Гена расценил бы как обещание оплатить общий счет, поэтому я предложила вернуться в магазин погреться. Тут-то мой приятель и вспомнил о приеме у К.: «А пойдем, пешком недалеко!» Я оценила смелое решение: Гена мог сделать мне приятное и при этом не тратиться.
Дверь нам открыл кто-то из гостей. Затолкав шапки в рукава и пристроив свои одежки поверх переполненных вешалок, мы прошли в гостиную, где с бокалами в руках кучковался народ, пощипывая виноград и надкусывая яблоки из расставленных повсюду фруктовых ваз. Некоторые лица казались смутно знакомыми. Гена нашептал мне на ухо краткую сводку, кто есть кто, упомянув среди прочих пару телевизионных ведущих. Интерьер был эклектичный: антикварные напольные часы стояли между ротанговыми креслами, а вдоль стены напротив тянулся кожаный диван длиной со взлетную полосу. Перехватив мой взгляд, Гена истолковал его по-своему и объяснил, что свекор К. владеет заводом лакокрасочных изделий, так что К., в сущности, живет у жены на содержании, хотя и сам зарабатывает кое-что.
Тут в дверях показалась упомянутая жена, высокая брюнетка в жестких кудрях, которые тоже отдавали чем-то лакокрасочным, и предложила всем перейти в соседнюю столовую.
Во главе накрытого стола восседал сам К., радушно улыбаясь входящим. Телеведущие сели к нему поближе, а мы с Геной скромно заняли места на дальнем конце. Напротив нас оказалась ненадолго вернувшаяся из Канады поэтесса Д. со своим смуглым, улыбчивым, ни слова не понимающим по-русски мужем, и мы даже поздоровались через стол, слишком широкий, чтобы продолжить беседу. Гена сел от меня справа, а сидевшего слева мне не удавалось хорошенько разглядеть, он все время вертелся, проворно накладывая себе со всех блюд, задевал меня локтем, извинялся и снова принимался за свое. «Кто это?» – спросила я Гену, но он только пожал плечами: «Я знаю всех, но все-таки не каждого».
Потянулись тосты, пожелания, воспоминания, лакокрасочная жена командовала сменой блюд, осуществляемой силами двух маленьких филиппинок. Я согрелась, наелась, заскучала и подумывала, как бы потихоньку смыться, но как раз настал тот период, когда общие торжественные темы исчерпались, гости завели болтовню с соседями, и разговор принял неожиданный оборот. Поэтесса Д. подняла кверху указательный палец и уверенно заявила, что и хорошим, и дурным людям обязательно воздается, и она не раз была тому свидетелем. Я предположила (про себя, конечно), что сейчас мы услышим повесть о гибели ее литературных завистников, но инициативу перехватили: сидевший почему-то далеко от К. его домашний доктор, похожий на печального моржа, рассказал случай, произошедший в бытность его зав. отделением одной из крупнейших столичных больниц. «Вот подумайте, врачи едва спасли пациента, вернули с того света героическими усилиями. А после выписки обнаружилось, что у этого, можно сказать, приговоренного смертника плохо работает левая рука, пальцы не сжимаются в кулак. Ну, можно же без этого пережить, не драться же он собирался, а по столу стучать ведь и правой можно? Рука-то все ж таки работала, а что вы хотите после кислородного голодания, счастье, что она вовсе не отнялась. Но нет, родственники подали в суд, и несчастных врачей судили. А если бы ему просто дали умереть, никто бы не придрался, потому что лечение шло строго по протоколу, и с таким диагнозом в живых он остаться практически не мог. Но остался…» – тут доктор рассказал всю историю еще раз, упирая на героизм врачей и неблагодарность пациентов.
Разлили, сказали тост за справедливость, и поэтесса воспользовалась паузой, чтобы вернуться к сюжету о завистниках. А мой сосед слева вдруг ухватил меня за локоть и, обращаясь исключительно ко мне, доверительно сказал: нет никакой справедливости и воздаяния тоже нет. Но что-то есть, колебания какие-то, эхо, отзвук, может, даже юмор, хотя и нечеловеческий.
Произошло это на излете советских времен – так он начал, – да только никто не знал, что это будет излет, а думали, что советское время будет продолжаться. Брежнев уже умер, но генсек как идея еще существовал. А всякие западные новшества тем временем помаленьку проникали в советский обиход. И одним из таких капиталистических чудес был видеомагнитофон.
В эпоху ютуба и прочего видеоконтента никому этот допотопный монстр чудом не покажется. А тогда видеомагнитофоны были штучным товаром, и владели ими единицы, имевшие возможность выезда за рубеж. «Уж и не знаю, в курсе ли вы, что за рубеж выезжали не все желающие, – с некоторым надмением задал вопрос мой собеседник, – а только с разрешения партии и правительства и после серьезного собеседования?» Я ответила в том духе, что хоть и моложе его, но тоже не вчера родилась, к тому же у меня имеются глаза и уши, а также родители и старшие друзья, которые много чего мне рассказывали. Он хмыкнул, выражая сомнение, но продолжил.
В общем, у этого товарища, назовем его для удобства хоть Иваном, был-таки этот заветный видеомагнитофон. Но какое же удовольствие иметь драгоценную вещь, если ею не перед кем похвастаться. Ну, не похвастаться, а, так сказать, поделиться радостью обладания, да? И вот он решил собрать своих лучших друзей, немного, человек шесть, на просмотр фильма.
Выбрать фильм тоже было дело непростое. Показывать на видеомагнитофоне то же, что и так в любом телевизоре можно увидеть, решительно никакого смысла нет. Так что найти следовало нечто особенное.
И была найдена кассета ВХС – размером с хорошую книгу – рассказчик кивнул на книжные полки хозяина. Да знаю я, что такое ВХС, сказала я, но он мне опять не поверил: откуда вам знать, вы уж и дискеты едва помните.
Фильм был тоже зарубежный, но не западный, а наоборот, восточный. Что, конечно, говорило об изысканном вкусе этого самого Ивана. Назывался фильм «Империя страсти» и в свое время получил приз Каннского фестиваля, хоть это для нас и не важно.
Сюжет был любовный и мистический. Я вам его целиком пересказывать не буду, чтоб вы чего лишнего про меня не подумали, – фыркнул мой собеседник, – однако была эротическая сцена, которую необходимо упомянуть.
Я несколько напряглась, но деваться было некуда, так что я слушала дальше.
Вы его все равно смотреть не будете, так что спойлер вам не помешает – хотя в те времена, о которых речь, слова такого «спойлер» никто никогда и не слыхал, а наоборот, все с удовольствием друг другу пересказывали что могли, и книги, и фильмы, и никому это не мешало.
А сцена была такая: мужчина решил выбрить своей любовнице лобок, и немедленно приступил к исполнению задуманного при помощи опасной бритвы. И хотя в кадре ничего такого особо скабрезного и видно-то не было, герой все самое интересное спиной загораживал, но дыхание все затаили. И ровно в этот момент в дверь позвонили – таким особым звонком, когда сразу становится понятно, что лучше открыть подобру-поздорову. Нажали на «стоп», но вытащить кассету никто не догадался, все замерли, так что стоп- кадр образовался и на экране, и в реальности. Иван отпер дверь, и в комнату быстро прошли сразу несколько человек: милиция и понятые.
– Что делаете?
– Кино, значит, смотрим?
– Кто хозяин? – спросили они, будто бы не знали.
Надо сказать, что та сцена на весь фильм была единственной, в которой было хоть что-то этакое, дальше все было в рамках самой строгой пристойности, но про «дальше» никто и не думал, а голая азиатка на экране в присутствии этих советских товарищей и в самом деле выглядела как вызов нравственности, так что когда прозвучало слово «порнография», все поневоле согласились. Впрочем, спорить с милицией граждане были тогда не приучены, а гости Ивана соображали, что пока молчат, есть шанс отбрехаться, мол, сами не знали, на что шли, хозяин не предупредил и тэ пэ, а возразишь, так и сам пойдешь соучастником.
Короче, Ивана повязали за распространение порнографии. Вы, конечно, спросите, а как это органы, не сочтите за каламбур, так вовремя пришли. А ответ простой – кто-то из шестерых верных друзей настучал. По каким причинам, сие нам неведомо. Да и гадать нечего, ревность, зависть, подлость – обычные человеческие штуки.
И отправился гражданин Иван прямиком на лесоповал. Из партии его, понятно, тут же исключили, жена с ним развелась… Я ведь упоминал, что у него была жена? Да-да, была, пока его за границу пускали и премию выписывали. А потом р-раз – и не стало. Потому что одно дело быть женой ценного специалиста, а другое дело… ну, вы понимаете. И сын тоже отрекся и фамилию сменил, быстро смекнул, что папа-зэк ему анкету не украсит. Так что на леспоповале Иван работал налегке, без семьи, и никто ему не писал, не тревожил понапрасну. Стукачок из его друзей свой гешефт поимел, а оставшиеся пятеро и не пикнули. А потом другая история пошла, Горбачев-перестройка и прочее веселье, про Ивана и не вспоминал никто. Как уж он там жил-выживал, это мы опустим. Но известно, что трудился добросовестно, прав не качал, на рожон не лез, и по причине плохого здоровья и хорошего поведения его выпустили чуток пораньше.
И – потерпите, уже недолго до кульминации, пардон, это снова не каламбур, – получил он свою справку об освобождении и поехал домой в Москву. И вот тут… рассказчик сделал паузу и округлил глаза – приезжает он на три вокзала, сходит с поезда с чемоданчиком малым, поскольку имущества у него рубашка да штаны, и первое, что он видит, выйдя в город, – вот такенный плакат – он широко развел руки, повернувшись на стуле, чтоб никого не задеть – огромный, во всю стену дома, и написано на нем, что бы вы думали? ИМПЕРИЯ СТРАСТИ. То самое кино, за которое он оттрубил как миленький свой срок, теперь показывали всем желающим. А? Что скажете? – он положил себе переданный кем-то салат, но есть не стал, ждал моего ответа. А я не знала, что ответить. Честно сказать, и сейчас не знаю. И жалко этого неведомого Ивана, но вроде и действительно смешно, хотя смех мрачноватый такой. Странные повороты делает судьба!
И не надо вспоминать про графа Монте-Кристо, который покарал каждого своего обидчика, не про то у нас речь. Кто виноват? А никто не виноват, были такие времена, настали другие, вот и весь сказ.
Сейчас-то, понятно, Иван в любом случае или умер или совсем глубокий старик. Но если вы, Иван, прочли это и узнали свою историю, пожалуйста, расскажите мне, как вам жилось все эти годы. Встретились ли вы с сыном, простили ли жену, выяснили ли вы – да и выясняли ли – кто был доносчик? Или вы занялись бизнесом, уехали в Канаду, просто жили дальше? И как вам это удалось? Ваш знакомый, от которого я эту историю услышала, мне про это почему-то ничего не рассказал, хотя я и пыталась узнать. Но он хлопнул кряду пять рюмок, запел про дикие забайкальские степи, а потом и вовсе перебрался на хозяйский диван и крепко на нем заснул. И больше я его никогда не встречала.

Об авторе: Ольга Сульчинская – писатель, переводчик, редактор, психолог. Родилась в 1966 году в Москве, где и живет по сей день. Автор журналов «Арион», «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», «Иностранная литература», «Этажи», «Формаслов» и др., а также четырех поэтических книг: «Amor brevis» (Изд-во Руслана Элинина, 2007), «Апрельский ангел» (Art-House Media, 2010), «Волчок» (Воймега, 2013), «69 стежков» (Prosodia, 2023) и книги по психологии «Личные границы» (АСТ, 2024). Трижды лауреат Международного Волошинского конкурса (2005 – поэзия, 2022 – поэзия и проза), дипломант премии Московский счет (2013), лауреат премии журнала «Новый мир» (2018). Участник антологии «Contemporary Russian Women Poets» (Carcanet Press, 2005) и 34-го международного поэтического фестиваля в Труа-Ривьер (Канада, 2018). Стихи переводились на английский и французский языки. Работала копирайтером, редактором, преподавателем, с 2010 до января 2025 года работала в журнале Psychologies, последние 8 лет в должности шеф-редактора. В настоящее время ведет частную психологическую практику и продолжает литературную деятельность.