Дмитрий Песков. Ни галстука, ни подоконника, ни философии. Стихотворения

 

Дмитрий ПЕСКОВ

НИ ГАЛСТУКА, НИ ПОДОКОННИКА, НИ ФИЛОСОФИИ

Стихотворения

***

ты говорил
на этом курсе я не буду учить вас
как думать самостоятельно
я буду учить вас как думать
вообще

по-английски это звучало намного лучше
чем по-русски

ты носил пиджак с галстуком
ты сидел на подоконнике как мальчик
и болтал ногами 

рассказывая что-нибудь интересное
про хайдеггера или канта
про ницше или платона

больше ничего этого нет
ни галстука ни подоконника
ни философии

но те кто еще остались
хотя бы только в памяти
как ты

иногда излучают свет
из темноты

***

Платон пишет, что Сократ – святой.
Принял цикату или цикуту, или что-там-еще.
Сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха».
И испустил дух.

Сейчас будут стучаться в двери.
Руки вверх. У вас есть право молчать.
Как бы не так, дважды против философии
грешить нельзя. Я скроюсь в подвале или выпрыгну из окна.
Убегу в какую-нибудь Сицилию и т. д. Лучше вдыхать сажу,
чем гореть в своем пмж.

Лечу. Крыша дымится.
Идет снег. Платон, догоняй на лыжах.
Не спишь? Ты уже одет?
Одуванчики на голове?
Прячешь свои диалоги?
За дверью темно?
Ты где?

Мальчики-девочки, читайте:
тезис, антитезис, контрапункт.
Аристотель и Александр
заходят в военный медпункт.
Варвары – это варвары.
А воин воину брат.
Сократ остался на месте.
Сократ был не виноват.

Апроприация, Платон.
Куда дует ветер, туда и ты.
Хочешь и съесть пирог,
и оставить его до зимы.
И вот – зима здесь.
А тебя нет.

Вьюга липнет к моим глазам.
Мне в горло сыплется снег.

***

Когда не светилось время, пространство еще висело.
Каждый голосовал, знал свое дело. Иные – роптали.
Другие советовали не лезть в детали. Остальные сидели.
Ждали марта или апреля.

И вдруг пространство перестало висеть, и засветилось время.
Жизнь потеряла суть или твердь, преобразилась в бремя.
Какой теперь смысл бить баклуши, ходить на чаты или зум-классы?
Минуты – для единиц, версты – везде, где массы.

Там думал молодой Кант, гуляя по улицам Кенигсберга.
Он тщетно пытался узнать когда-то родные места.
Жизнь замыкалась кругом.
Сквозь пальцы текла вода.

Категории, императивы и уже не твердый разум.
Тот, кто живет еще, обязательно будет наказан.

***

Мартин с Ханной пьют кофе.
Над городом летает люфтваффе.
Еще ректор, еще блюститель душ.

Перед занятием любовью
они моют руки по настоянию
Ханны.

Потом он будет писать
о Дазайне,
о Бытие-в-себе.

Ханна брякнет: «Ты практикалис, фашист, извращенец».
И прочее.
И т. д.

Он
не слышит.
Он занят самим собой.

С самим собой – каждый раз.
Ханна открывает окно. Выливает на улицу таз,
стряхивает пепел с выгоревшей сигареты.

Феноменология плоти. Онтология духа.
Оптика страсти,
она же – страха.

Завтра вернется люфтваффе, Мартин уйдет в отставку.
Ханна
оставит на стуле ключи.

Мартин не будет больше печатать.
Он будет писать
от руки.

«Мы превращаемся в то, что любим,
судьбу подчиняя судьбе».

Жаль, бытия не будет.
Времени нет уже.

***

Теннесси Уильямс пишет про трамвай желания.
Все мы едем в этом трамвае. Собираем урожаи
из пота и слез, верстаем новые дни из тишины
где-то в Новом Орлеане, на улице, где полуголые
тела хотят новых бус, старых грез. Хорошо,
что ты еще до конца не замерз, еще
хочешь хлеба и зрелищ,
вина и денег. Трамвай
уезжает в депо.
Понедельник.

Юджин О'Нил пишет про кровосмешание,
про кровосмещение, про ярость и натиск,
про долгий путь дня в ночь, про отца и его
дочь, про ирландский дух и ямы под вязами,
где захоронят всех, кто еще видит свет.
Перед смертью он скажет:
родился в гостинице,
в гостинице и умер.
Уже вторник.

Песня про
черный
бумер.
Среда. Середина недели.
Что-то про джунгли или Данте Алигьери.
Что-то про тех, кто навеки замерз,
Иуда, Брут и т.д., я хожу с вокманом,
как настоящее дитя восьмидесятых
и слушаю Б.Г.. Песни про три сестры,
про ласточку и Гертруду.
Я сам от себя устал.
Я хочу завести прислугу
или найти подругу.
Вот она, за витриной,
с обнаженной грудью,
с ногами в стороны.
И снова Данте.
Вороны,
вороны,
вороны.

Четверг. Эклер на завтрак
Зефир на обед. На ужин—устрицы,
креветки или лангусты. Пусто все,
как у Кавабаты, но и светло,
как у Акутагавы. Скоро конец недели.
Заплачу долги, прощу ближнего,
как самого себя, на спиритическом
сеансе поговорю с Мари Лево.
Все начнется с желания.
Кончится все зимой.
Данте ты мой Алигьери,
как тень, иду за тобой.

Пятница, айм ин лав.
Гав-гав соседской собачки
не раздражает ум, не вызывает
боль в висках. Виски на льде.
Джин и тоник, индика или сатива.
Вы учили меня жизни.
Вы говорили, без страсти,
ты не человек, а истукан.
Я выхожу на Бурбон Стрит.
Завтра суббота.
Я пьян.

Суббота—это джакузи
со старушкой, купленной
за сорок долларов в переулке
между баром и джаз клубом.
Мир спасет красота.
Афродита выйдет из пены,
покажет бедро или пупок.
Старушка уже пьянеет,
толкает меня в бок
и ложится мне на плечо.
Полюбить значит
все понять или все
простить.
Все равно.

Я прощаю.
Обтираюсь полотенцем,
наливаю шабли, целую
седые волосы и смотрю в окно.
Боже, как хорошо ты все
обустроил, как прочны
твои стены, как туго
затянуты твои узлы.
Не верю я в воскресение.
Но верю, что рядом – Ты.

Дмитрий Песков. Агамбен. Рассказ

Поездка в аэропорт. Час езды от Сан-Сити-Уэста до Финикса, Пениса, Финикса. Сан-Сити-Уэст: домики с американскими флагами, гольф-кары и джакаранды, койоты и обвисшие тела (старцев и старух), неуклюже бродящие по дну бассейна. Ноу мэттер. Если я их моложе, то я их лучше; поэтому меня так уважительно осматривают, когда я медленно сажусь в джакузи и закрываю от блаженства глаза. Думаю о времени и теле. О теле и страсти. Мне – пятьдесят (фифти). Жене – пятьдесят семь. Тебе – пятьдесят пять (фифти-фифти). Пятьдесят пять с еще не завершившейся менструацией. Пятьдесят пять с нашим еще не рожденным ребенком (назовем его Санг Ханом). Твои стройные ножки. Твои длинные черные волосы, закрепленные заколкой. Клип-клип. Острые скулы и маленький ротик. Дроп хиaр, май диар. Вода бурлит и приятно щекочет мою спину. Это полезно для кровообращения. Полезно для бум-бум. Рядом сидит пухленький старичок с тайской женой. Она моложе его лет на двадцать. Моложе его лет на двадцать и старше меня лет на десять. Молодец. Мне бы так. Машина тоже сейчас – бум-бум. Бедная старушка. «Ниссан» 2012 года. Как бы ни развалилась. На лобовом стекле – паутины трещин. У лобового стекла – зеркальце. В зеркальце – я. На лбу – морщинки. Под глазами – черные круги. На заднем сидении – белая шерсть нашей (но не нашей с тобой) собаки.  

Было так: жена болела, Новый год, первые проблемы с эрекцией, страх грядущей смерти. Я написал:  «Как ты?»  и добавил: «С новым годом!»  Я уже не помню – как ты ответила. Наши сообщения я всегда удаляю: инкогнито эрго сум. История нашей любви, диалектика нашей любви, бытие нашей страсти: робкие и вежливые сообщения, переходящие в дружеские Cкайп разговоры, дружеские Cкайп разговоры, переходящие в любовные признания, любовные признания, переходящие в виртуальную эротику. Захватить дух, потерять дыханье: ох-ох-ох. Я «шай», шептала мне ты на своем с ума сводящем меня корейском акценте и медленно раздвигала свои ноги (твой любимый жест – бонжур, Ролан Барт!): шай – робкая, стыдливая, таинственная, целомудренная. Жена все время ворк, ворк, ворк, моя эрекция (хардон) не набрав качество, обрел(а) количество, – стало получаться и с ней (реально), и с тобой (виртуально), и с самим собой (я вспоминал наши первые встречи: у тебя уже был муж c сыном, а мы гуляли по каким-то публичным паркам и нежно гладили друг друга по запретным местам). Низы хотели, верхи делали. Верхи не хотели, низы все равно делали. После нашего последнего лав мэйкинга ты вложила в мою ладонь маленький ломтик арбуза. Твой муж уже улетел в Корею вместе с твоим сыном. А ты задержалась. Вспомни: наши тугие и гладкие тела. Наш пот. Наш липкий запах (еще) обоюдной любви.

Марта Грэхем утверждает, что тело никогда не лжет. А вот экран – лжет. На мониторе ты была вечно молодой (форевер янг), стройной и мокрой. Никогда не забуду, как ты трогала себя там, внизу, а потом сосала свой палец здесь, наверху. Низы мoкрели, верхи сосали. Верхи шлепали, низы стонали. Хм-хм. Вау-вау. И наоборот. А вживую (особенно если смотреть в анфас) ты оказалась совсем другой. На лице – печать усталости, восклицательный знак пепельности. И — отчуждение. «Ты так странно задержал на мне взгляд, когда впервые меня увидел», – шептала ты мне в нашем дорогом нью-йоркском отеле и нежно гладила мои руки (я тебя уже не гладил). Да, дорогая, задержал. И тут же прозрел. Упала пелена, обнажился ужас. Зе хоррор. Зе хоррор.

Я несу твой лагидж, держу тебя за руку. Целую тебя в машине. Кис-кис. По дороге в аэропорт перекручивал разные варианты входа в тебя, но сейчас расхотелось. Жара, вялость, скука. Жена была очень хэппи тебя видеть. У нас почти никогда не бывает гостей. Не будем же мы приглашать к себе старушек из нашего спортзала? Или их варикозных мужей с маленькими, сморщенными членами? Мы приготовили тебе отдельную спальню  с туалетом и душем. Ходили с тобой в дог парк. Познакомили тебя с нашей (но не нашей с тобой) белой хаски. Хаски о чем-то разговаривала с тобой. Ты о чем-то разговаривала с хаски. Вуф-вуф. Каких-то особенных угрызений совести я не испытывал. Просто ты сейчас здесь. А раньше ты была там. Ну и что? Бытие и время. Хайдеггер крепко пожимает мне руку у главного входа Фрайбургского Университета. На голову ему садится желтая бабочка.

Наши репетиции. Поцелуи после репетиций. Экскурсии по музеям между репетициями. Странно, жена с нами никогда никуда не ходила, говорила, что устала от воркинг. Гуляем по залам, смотрим на печальные портреты индейцев. На статуи Будд и богов. Один раз зашли в комнату с рэд лайт (инсталляция какого-то твоего земляка—назовем его Боском Баеком), там я долго снимал тебя своим дройдом, ты выглядела очень аппетитно, как дорогая амстердамская проститутка (я-то знаю, я в ред лайте уже был). И снова – репетиции. Жена говорит нам: «Ю маст континью. Вы прекрасно смотритесь». Мы показываем ей наши репетиционные записи, она одобрительно кивает. Но ночью жалуется, как долго ты моешься под душем и какой большой из-за тебя будет счет на воду. Жалуется и трогает мой шлонг. Шлонг, член, бонни эм, па де проблем. Моя сексуальная фантазия: ты трешь губкой мою грудь, я мою тебе ноги. Вода постепенно затапливает наш маленький уютный домик. Счет переваливает за тысячу долларов.

Через неделю мы летим в Нью-Йорк, жена ничего про нас не знает, кроме того, что я ей уже рассказал: организаторша фестиваля – кореянка (это правда, назовем ее Янг Сунь Кимом), проект фестиваля заключается в совместной работе корейских танцоров с танцорами, живущими в Америке (это неправда), мы с тобой сотрудничали виртуально (это правда), а сейчас будем репетировать вживую. А остальное я не затрагивал. Мы же агрид перед свадьбой. Я буду тебе верна. А если у тебя не получится, то ты молчи. Вот я и молчу. Энд хир зе сааааунд оф сайленс. Бумка, бумка, бумка, бум. Ким Ки Дук взбирается со мной на гору и показывает на маленький домик, медленно плывущий по воде. Там живет ваша дочь, говорит он мне. А я думал, что у нас будет сын, – отвечаю я. Нет, дочь. Как ее зовут? – спрашиваю я Ким Ки Дука. Не знаю, – отвечает он и садится в позу лотоса.

Бруклин, небоскребы, разноцветные люди – молодые, пожилые, не варикозные, лысые, злые, улыбающиеся, пьяные, громкие, сырые, сухие, хорошо двигающиеся, жадные, марихуанные, ошприцованные. Первую ночь мы не бум-бум, ты строго запретила (ферботен) соитие перед выступлением, наше совместное выступление на сцене для тебя оказалось важнее нашего старинного трамвая желания. Твой муж заказал тебе отдельный номер, десять минут ходьбы от меня. После выступления ты переехала ко мне. Я лежал на тебе, ты сидела на мне (твоя любимая позиция, вспомнил очередную рекламу на местном русском радио: «В фирму требуются работницы на позицию... ») Каждый день у меня был оргазм. А ты, по-моему, ни разу не кончила. Впрочем, так было и раньше. Но раньше я брал тебя, как хотел и где хотел: и сзади, и спереди, и боком. А сейчас не получается. Итоговая оценка моей любви: «три с плюсом». Почему-то вспомнилась моя учительница по русскому языку сорокалетней давности: она задает мне вопрос, я что-то отвечаю, она говорит: «Правильно». И добавляет: «Тройка». Класс молчит. Ты распускаешь волосы и уходишь в ванную. Я лежу на кровати и поглаживаю свой мягкий живот.

И снова – аэропорт. Мне – в Сан-Сити Уэст, город остановившегося времени. Тебе – в Сеул, город игрушечных девочек, танцующих Кей-поп. Одна из них – наша дочка. Назовем ее Линдой Ким. Там тебя ждет твой муж-айтишник и уже повзрослевший сын, недавно вернувшийся из армии. Зе фью, зе прауд, зе маринс. Интересно, а твой муж когда-нибудь испытывает проблемы с динг-донгом перед бум-бумом?  Ты же говорила мне, как «гуд» тебе было со мной. Гуд, бетер, бест. Молодцы древние греки, это же они придумали все эти формы и градации. Это же от них пошли все эти мастера и учителя. Экселенс. Не знаю, как это правильно сказать по-русски. Впрочем, это уже не важно; важно то, что этот термин собой подразумевает что-то молодое и энергичное. Ким Ки Дук обнимает меня за плечи и ведет меня в Афинский Гимнасий. Бабочка слетает с головы Хайдеггера и садится на лоб Главкона, делающего сит-апы рядом с пробегающей дорожкой. Наружная косая, внутренняя косая, пекторалис, бицепс бракиалис, дельтоид.

Спустя всего три недели все рухнуло (зис ис зи энд, май бьютифул фрэнд, зи энд). Ты заблокировала меня на Фейсбуке и в Скайпе, написала мне что-то непонятное про снейк (не стейк, а снейк, типа я гад) и «ю мейд ёр чойс» (типа я сам сделал свой выбор). Я донимал тебя вопросами: «Как? Почему? Зачем?» Ты упорно молчала. Потом твой зеленый огонек превратился в желтый, а желтый огонек растаял. Вспомнил Короля Лира: «невер, невер, невер». Вспомнил нашу последнюю виртуальную встречу: ты лежала он э литл бед (была ночь) и показывала мне свои красные трусики, я лежал на квин сайз бед (было утрo) и показывал тебе свой вялый фаллос, внезапно зашел твой муж и что-то строго тебе сказал. Ваши повышенные тона, постепенно переходящие в ссору. Твой застывший кадр на моем телефоне. Я не успел кончить. Эпоха оргазмов сменилась эпохой застоя. Емптинесс акомпли.

Сходил к врачу. Долго сидел в очереди вместе со стариками и старушками. Может быть, все-таки следует пригласить их на ужин? Обсудим Трампа, педофилов-демократов, войну в Израиле. Потом примем голубые таблетки и займемся групповым сексом. Я буду нежно смотреть на жену. Жена будет нежно смотреть на меня. Ваби-саби и вувей. И наоборот. Печать застоя, восклицательный знак плесени. Врач грустно читает результаты моих анализов: катаракта правого глаза, повышенное давление, проблемы с холестерином, Синдром Рейно, папиллома. Папиллома? Значит, у тебя был не только я? Значит, у нас никогда не было детей? Значит, Ким Ки Дук никогда не сидел в позе лотоса? Хайдеггер не читал лекции о Вагнере? Главкон не завоевывал первое место на соревнованиях по вольной борьбе в Фессалониках? Внезапно вспомнилась мама: инвалидная коляска, отсутствующий взгляд, сиделки, марля, жгуты и памперсы. Допрыгался, танцор.

Про папиллому жене лучше не говорить. Про холестерин и повышенное давление – тоже. Динг-донг безжизненно валяется на моем животе. Лучше уже не будет. Будет только хуже. Я куплю пистолет, уеду во Флориду, возьму в прокат какую-нибудь лодку, выпью пять бутылок соджу, неуверенно покачиваясь, склонюсь над Тихим океаном и пущу себе пулю в рот. Тайская жена даже не смотрит в мою сторону. Видно, толстяк-муж дает ей то, чего никогда не смогу дать я. Я выхожу из джакузи. Наклоняюсь за полотенцем. Ищу шлепанцы. Ищу питьевой фонтанчик. Там уже собралась огромная очередь пенсионеров с вечно отсутствующими взглядами. Финита ла комедия.

Вспышка белого света, невыносимая боль в груди. Опускающийся занавес. Мы выходим на поклон. Я держу тебя так крепко, что ты начинаешь плакать. Главкон спрашивает, как тебя зовут. Агамбен, отвечаю я. Хорошо, говорит он. И нежно дует на бабочку. Бабочка садится на твои распущенные волосы. Ты мягко прислоняешься к моей груди и быстро засыпаешь.

Об авторе: Дмитрий Песков – поэт, прозаик. Родился в Москве. С 13 лет проживает за границей (Швейцария, Швеция, США). Окончил среднюю школу при Постоянном представительстве Российской Федерации в Женеве в 1992 году. Магистр искусств по специальности «Французская литература» Северно-Иллинойсского университета, а также магистр изящных искусств Джаксонвильского университета по специальности «Хореографическое искусство». Публиковался в журналах: «Нева», «45 параллель», «Южная звезда», «Время и место», «Журнал Поэтов», а также в поэтических изданиях на английском языке. Преподавал хореографию и танцевальное искусство в высших учебных заведениях. В настоящее время живет и работает в г. Манти, штат Юта, США.

Дмитрий Песков. Завершающее дно. Стихотворения

***

где-то там

я жил когда-то

в самолётики

играл

во дворе была

ограда

в доме где-то

был подвал

и квартира

наверху

как последняя

в подъезде

хорошо

когда на месте

жаль уже

не на виду

а сейчас

всё по-другому

evening dear

how are you

не скучаешь ты

по дому

когда смотришь

в пустоту

I am lonely

lonely lonely

are you lonely

that makes two

***

распяли мотылька

в евангелии насекомых

пошёл дождь

и все спрятались

кроме

бабочки капустницы

не меня

шептала она

и становилась

прозрачной

заоблачной

как пустота

***

Джерард Гросжён — одновременно обычный библиотекарь

средней школы и художник-пуантилист. Он курит трубку,

пьёт кофе, смеется, не выдавая ни единым мускулом

своего лица с редкой бородой, что вчера его сын повесился.

Это уже второй сын, который ушёл от него. Как Иуда,

думает Джерард. Паскуда, добавляет он про себя.

Не надо. Не надо так — обрывать нить, привязывающую

друг к другу. К этой школе. К ученикам,

ещё не познавшим ни добро,

ни зло.

Нить — это совокупность точек. Понимаешь?

Да что — нить? Ведь есть же ещё и металл:

заводские трубы, железнодорожные пути,

пересекающиеся на горизонте. Они здесь,

на холсте. Они заменяют тебя. Я сдуваю пыль

с последней бумажной книги

и отдаю её кудрявой

студентке

в очках.

А почему бы вам не подружиться, а?

Вы бы читали Дюма, я бы писал картины.

Жизнь, уходя в частицы, спасала б тебя от могилы.

Завтра я принесу тебе цветы.

Завтра я уберу твою комнату:

поменяю обои, отключу

телефон.

В металле — частые сбои.

Улыбка стирает стон.

***

Бернард Стефанюс говорит, что я неправильно дышу, когда рисую.

Он ведёт меня в соседнюю комнату, ложится на пол и раздувает живот.

Вот так нужно. Совмещай движения с воздухом, желание с действием.

Не обращай внимание на улюлюканье учеников.

Они не знают, что можно и так.

Они не ведают, что творят.

Жёлтая звезда на чёрном пальто.

Родственники из России, переехавшие в Австрию.

Из Австрии — в Швейцарию. Раньше можно было

писать картины, рисовать лица. Теперь — только коллаж.

Теперь жизнь разложена не на квадраты, а на полиномы.

Теперь всё из рук и — по воде.

Я возвращаюсь в класс. Жмусь, как от холода,

от перекрёстных взглядов, делаю круги красным карандашом.

Он ломается под ладонью, крошки грифеля на ботинках,

что капли крови с лица раввина на площади Вены.

Я не чувствую за собой никакой вины,

но все чаще боюсь измены.

В проёме окна

мне машет рукой на прощание

очень маленький Стефанюс.

А я покидаю школьное здание.

Я сюда никогда не вернусь.

***

Я жил на Ли стрит,

крестился на улице Ли,

я дружил с Ли — чёрным мужчиной,

я любил женщину Валенсию Ли,

не выходя из подъезда,

чтобы вдыхать звёзды,

чтобы ловить мечты.

Ли под капельницей. Ли в морге.

Ли, принимающий мепробамат и аспирин.

Валенсия с обвисшим телом, с полуслепым лицом.

Дом, где жила она.

Там был сад и лес.

Там теперь зима.

Бабушка сказала: неси этот крест.

Бабушка сказала: носи этот крест

Зачеркнул её самолет. И закрыло её окно.

Я машу рукой. Как давно.

Всё равно.

Вопросительная частица.

Восклицательный голос.

Завершающее дно.

***

звёздные войны джедаи и оби коноби

кто-то похожий на медвежонка

смотрит себе в обе

и гуляет по звёздному песку

вместе с маленьким роботом

у робота большая голова

замыкающаяся хоботом

 

у зла шлем и голос басом

он отец главного героя-мальчугана

похожего на пионера

у зла солдаты похожие

на легионеров древнего рима

у главного героя есть подруга

не то настя не то зина

 

пусть по словам оби каноби

сила всегда сопутствует тебе

мальчуган-пионер и председатель отряда

по добрым делам

пусть твой меч

никогда не сломается пополам

и не упадет в космос

в его зияющую пустоту

ду ор ду нот ду

зер ис ноу трай

так сказал мудрец йода

запомни эти слова дже дай

Об авторе: Песков Дмитрий – поэт, прозаик. Родился в Москве. С 13 лет проживает за границей (Швейцария, Швеция, США). Окончил среднюю школу при Постоянном представительстве Российской Федерации в Женеве в 1992 году. Магистр искусств по специальности «Французская литература» Северно-Иллинойсского университета, а также магистр изящных искусств Джаксонвильского университета по специальности «Хореографическое искусство». Публиковался в журналах: «Нева», «45 параллель», «Южная звезда», «Время и место», «Журнал Поэтов», а также в поэтических изданиях на английском языке. Преподавал хореографию и танцевальное искусство в высших учебных заведениях. В настоящее время живёт и работает в г. Манти, штат Юта, США.