Елена Янушевская. Глаза в глаза. Рассказ

 ГЛАЗА В ГЛАЗА

Рассказ

Светлое просторное помещение с высоким потолком и лепниной. Их офис находился в старом особняке в центре Москвы. Обсудив рабочие вопросы, они разговаривают о чем-то важном для них двоих. О поэзии, о том, что она начинается там, где заканчиваются слова. Губы у него мужские, жестко очерченные, говорит он красиво, ей хочется прикоснуться к его губам. Как будто заметив это, он произносит:

Вот его глаза.

Ее глаза.

Вот они увидели друг друга...

Есть такие профессии, обязывающие владеть словом. У ведущего радиопрограммы, например, задача – молотить языком, как мельница. Работа этого рыжего любителя малиновых пиджаков была из той же серии. Блистал как мастер синхронного перевода. И каждый раз, когда дело доходило до попытки сближения, на словах, рискующих прозвучать с необратимой определенностью, у него «отключался звук». Он замолкал, как будто не знал, что сказать дальше. Как будто был уверен: достаточно того, что она читала в его глазах. Между ними повисала свинцовая пауза. Она сверлила его взглядом. «Дальше-то что? Ты приглашаешь меня или нет?.. Ты выбираешь меня или нет?.. Ты хочешь меня?» Он смотрел ей в лицо, сверху вниз, с высоты своего роста, как верующий – в Библию. Крепко сложенный, сексуальный, нервный и в то же время прочный мужик, «солнце жизни ее». Смотрел и не произносил ни слова.

Вот они увидели друг друга...

На этих словах он непроизвольно наклонился к ней и снова ничего не сказал.

Взлет – и падение, взлет и падение... Надежда – и обухом по голове, надежда и обухом по голове... Он приближался все ближе, а в последний момент у него глох мотор. Так продолжалось около полугода. Затем ему предложили более выгодное место, и назло ей он исчез из пространства, где они повстречали друг друга.

И все же через пару лет он лежал, умирая, – распластав ее под собой. Воды в реке жизни переменились, мужчина и женщина выросли из своих оболочек, и все между ними сложилось само собой. Этого хотели далекие звезды, опавшие листья и кофейная тишина над землей.

И потому в тот вечер они наконец сняли матрас с кровати и положили на пол. Кровать скрипела, а как раз за стеной спала ее седая соседка с черными, вечно возбужденными птичьими глазками. Вместе они провели три часа, уходя, он остановился на минуту в маленьком коридорчике: оправдываясь за свою поспешность, крепко сжал в своих руках ее бледные кисти и, поднеся каждую по очереди к губам, покрыл поцелуями. Когда ушел, она, глядя, как его растворяющая в коричневой городской темноте фигура приближается к ограде вокруг многоэтажки, поймала себя на том, что в голове у нее сами собой проплывают строки:

За это можно все отдать,

и до того я в это верю,

что трудно мне тебя не ждать

весь день, на отходя от двери...

Она и правда ждала его, как собака породы хатико. Почти не отходя от двери.

А потом долго отскребала себя со дна бассейна, в который, как выяснилось в полете, забыли налить воду. Собрала каждый свой осколок. Склеила их все заново. Получилось еще лучше. Простила. Но к нему уже не вернулась бы никогда.

Ко дню своей свадьбы, счастливой и по любви, она забыла даже ту встречу, когда они первый раз вдвоем завалились на пол... Психологи, астрологи, холотропное дыхание... Видимо, поэтому ее мужем стал талантливый красивый парень со звучной фамилией Тогас. Сергей Тогас. Уходя на работу в офис в восемь утра, Сергей целовал ее пятку, выглядывавшую из-под одеяла, а когда возвращался, частенько забегал в Охотный Ряд: «Дорогая, какие роллы ты хотела бы сегодня на ужин? Филадельфию? Хорошо!». Она дорастила его до гендиректора. Сергей дарил ей шикарные розы с двухметровыми стеблями с каждой своей зарплаты. То, что у них не родилось детей, их счастья не омрачало. Они хорошо понимали, что им повезло друг с другом. И жизнь ее оказалась богатой на яркие, даже фантастические по силе накала мгновенья: презентации книг в ее переводах, поездки по европейским столицам... «О этот юг, о эта Ницца!». Эти холеные белые лошадки-пироженки в упряжке, везущей ее и мужа-программиста по узким улочкам исторической Вены... Античные колонны с волютами, стоящие вертикально, лежащие прямо на земле в древнем Пафосе... А как смешно они поссорились с Сергеем из-за Моцарта в ресторане на Кипре, поедая традиционное греческое мезе. Сергей вспыхнул, бросил на стол деньги и выбежал во двор. Потом вернулся. «Я боюсь, что ты потеряешься», – сказал он жене, свободно говорившей по-английски. Четыре грека-официанта в белых рубашках с короткими рукавами пялились на них с таким видом, будто думали про себя: «Опять эти безумные русские!»...

В свой сорок третий день рождения, вернувшись домой после «Cosi fan tutte» (Анна заставляла своего партнера ходить с ней в оперу), с чувством полной удовлетворенности и приятной усталости моя героиня упала на кровать в изысканной спальне. Рассматривая фактуру обоев, женщина непроизвольно перевела взгляд на панно с изображением носорога. Он висел на противоположной от изголовья кровати стене, ничуть не устрашающий, томно обрисованный лиловым и винным, с вызывающе торчащим вперед рогом. Будто черт из табакерки, из глубин ее памяти выскочило на экран сознания нечто, казалось бы, давно забытое.

После осенних встреч переводчик-молчун без объяснений пропал в декабре. Потом извинялся: дочка с тяжелым отравлением попала в больницу. Потом все же пропал. Совсем. А ведь в один из первых своих визитов даже не пикнул, когда Анна отправила его сквозь ноябрьский туман искать работающую аптеку поблизости. Сам он об этом не позаботился, а в супермаркетах на кассе в те годы продавались только дешевки, доверять которым было рискованно.

В состоянии курицы, которой только что отрубили голову и она носится, издыхая, рядом с окровавленным топором, – она написала ему письмо. Похотливый козел... И так далее...

Через месяц он ей ответил.

Поднявшись с постели через пару недель, она распечатала на домашнем принтере текст, отправленный ей на имейл, и потом еще долго носила в сумке лист А4, разрезанный напополам, чтобы всегда иметь его при себе на тот случай, если ее снова потянет к нему до судорог. В такие минуты она подносила уже потрепанную бумажку к своим близоруким глазам, почти под нос, и перечитывала снова, чтобы слова «Мне показалось, что я люблю тебя», как в первый раз, взрывались в ее мозгу, взрывались, как бомба, и волна детонации отбрасывала ее еще на полгода от того центра в сознании, в котором с новой силой начинала прорастать мысль, что она не может без него жить. Еще через время Анна удалила его контакты, номер телефона и адрес электронной почты, уничтожила единственную фотографию, на которой они случайно оказались рядом.

И вот она лежала на супружеском ложе, стоившем немузыкальному Сергею 300 000 рублей, включая дорогой ортопедический матрас от «Асконы» и не считая такую мелочь, как белоснежный люксовый комплект постельного белья, и какого-то черта прокручивала в своей голове. Шторы в тот вечер она задернула, тонкие, дешевые шторы с узором из коричневых цветов вроде лилий, с огромными тычинками, прорисованными люрексом, и розовыми пестиками, выходящими из центра цветков, – с розовыми пестиками, которые в живой природе должны быть зелеными... Движение руки вышло небрежным, между шторами осталась щель, сквозь которую на пол падала узкая фиолетовая полоска. Дело было в октябре, в семь вечера на улице стояла тьма, хоть глаз коли, пылали неоновые фонари. Жила переводчица Анна на втором этаже новой многоэтажки в Бутово – в съемной двушке, которую они делили с подругой напополам.

Анна едва доходила этому человеку до плеча. И вид у него был такой, что внушал страх и, если бы она не знала, кто он, то подумала бы при первой встрече, что перед ней хорошо образованный бандит. В 90-е так часто выглядели банкиры. А ей говорили, что она похожа на гламурную пиарщицу, а не на преподавателя стилистики русского языка. Так что сближал их не только лингвистический интеллект.

– Ласточка, – сказал он в тот вечер, взяв в руку ее миниатюрную пятку, – ты можешь говорить со мной хоть на медицинском языке, хоть на матерном... Как тебе лучше – спереди или со стороны попки?..

Тишина в комнате зазвучала ритмичными всхлипами.

– Тебе больно?

– Большой...

Сделав еще несколько как можно более мягких толчков, он замер на ней после последней судороги оргазма. Молчание внутри него лопнуло, и он простонал ей в лицо:

– Анечка! Любимая! Счастье мое!

«Эх, не надо было все же резинку натягивать с тем рыжим уродом», – неожиданно для себя подумала Анна, разглядывая на обоях цвета спелого персика выпуклые полоски: они отливали золотом под электрическим светом и радовали глаза приятной фактурой. Наконец в дверях в распахнутом махровом халате после душа появился Сергей. Игриво протягивая тонкие волосатые руки навстречу жене, Анин муж улыбался.

Об авторе: Елена Янушевская – поэт, прозаик, публицист, художественный критик. Выпускница факультета журналистики МГУ. Кандидат философских наук. Публиковалась в литературных журналах «Алтай», «Менестрель», «Четырехлистник», «Литературные знакомства», «Вторник», «Плавучий мост», «Дети Ра», «Невский альманах», «Зарубежные записки», «Человек на Земле», «Тула», «Сура», в «Литературной газете», на порталах «Ревизор», «Сетевая словесность», «Альтерлит», в онлайн-журналах «Формаслов», «Лиterraтура», «Degusta», «Топос», а также в журналах «Наш современник», «Журналист», «Вопросы театра», «Вопросы философии», «Дискурсы этики», «Философия и общество».

Полуфиналист литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2023), лауреат Международного литературного конкурса-фестиваля «Русский Гофман» («Публицистика», 2017), финалист конкурса «Бежин луг» («Поэзия», 2018), лауреат премии имени В.Г. Белинского «Я в мире боец» в номинации «Театральная критика» (2024), лауреат специальной премии «Duende Lorchiano» (Международный конкурс поэзии «II Parnaso – Premio Angelo la Vecchia», Италия). Лауреат Международного литературного конкурса «Центр Европы» в номинации «Поэзия» (Полоцк), финалист международного литературного конкурса на лучший женский рассказ на русском языке «Новые амазонки» (2021).

Книга лирики «От имени голубянки» (2019) вошла в лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера, книга лирики «Свет остается» вошла в лонг-лист Всероссийской литературной премии имени А.Б. Чаковского «ГИПЕРТЕКСТ» (учредитель «Литературная газета»).

Автор философских книг «Век без поэтов» (лонг-лист Международной премии интеллектуальной литературы имени А. Зиновьева, 2020) и «Этюды о невозможном» (изд-во «Алетейя», 2025).

Член Русского Пен-центра, член Союза российских писателей.

Елена Янушевская. Экскурсия в рай. Сны, стихи и воспоминания

Иногда мне кажется, что жить для меня – быть автоматом по выработке определенной энергии. То есть я – человек-машина. Машина, вырабатывающая сильные чувства и сильные впечатления, перетекающие в мысли и эстетические образы. 1 октября 1980 года меня спустили с конвейера и после завершения настроек к 15-летнему возрасту процесс запустился по полной. С тех пор бытовые декорации меняются – суть остается неизменной: устойчивое чувство счастья мне дает только момент аутентичного, то есть в согласии с собой, духовного действия. И никакого другого личного триумфа мне не предусмотрено. Мирись с этим, Лена. Жизнь может быть и такой. А в конце тебя просто отключат. Останется какое-то количество выработанных смыслов, облаченных в слова. Т9 подсказывает: «оплаченные слова». Да-да, только я буду знать, чем оплачены эти слова. А вы не узнаете. Стиральная машина стирает. Облака плывут. Деревья шумят. Печень работает. Поставки в космос продолжаются. Но ты не станешь счастливее. И лучше тоже не станешь. Ну, и ладно. И так хорошо.

Но вот что мне действительно не дает покоя, так это внезапное осознание, что точно так, как со смертью исчезнет мое физическое тело, исчезнет и реальность моих снов. А ведь часть из них на протяжении многих лет я помню так же ярко, как события из моей «дневной», так называемой «настоящей» жизни. На основе снов не принято писать рассказы и другие литературные сочинения, хотя лично мой опыт сновидения обогащали подчас радикально. Жизнь во сне – полноценная, и для меня очень увлекательная, сюжетная линия моего бытия. 

***
 
Вот например. Помню, как вчера, то утро, когда я проснулась с чувством тихого триумфа: диссертация дописана, на днях – вторая предзащита. Работала я с вдохновением, хотя в той своей версии была и безголовой, и не контролируемой научным руководителем, полагавшей: «И так сойдет».  Передо мной стояла ближайшая цель – получение корочки кандидата. Над будущим я не задумывалась.  Хотелось только одного, чтобы все уже закончилось.
За время между пробуждением и погружением в ночной сон со мной тогда произошло следующее. Теплым летним днем по зеленой траве я спускаюсь к озеру, которое виднелось в просвете между густо растущими камышами. Картинка на экране моего сознания была очень яркой. Синяя вода, изумрудная трава, салатовые стебли камышей, прозрачно-голубое небо. Тихо, безмятежно. Все совершенное, каким не бывает в земной жизни. Подхожу ближе: у самой воды спокойный и величественный, слегка отливая золотом в солнечном свете, сидит лев. Рядом – благородно выгибает шею белоснежная лошадь. Похоже, этот мой сон был маленькой экскурсией в рай. Несколькими годами позже, когда мне стал доступнее Интернет (годок-то был 2006, допотопный), я нашла сонник и вычитала, что лев – символ победы, белая лошадь – духовного благополучия.
Погруженная в «экзистенциальный процесс», счастья своего я на тот момент не понимала. Мне даже в голову не приходило, что в те дни я вступала на главный путь своей жизни и, по большому счету, сложившийся как-то без моего сознательного участия, он оказался светлым. Как излучение с неба, проливавшееся на озеро с ярко-синей, слегка покрытой легкой рябью водой. Много лет спустя, году в 2020-м, в квартире моей бывшей свекрови я взяла с полки Библию и открыла наугад, задав вопрос, для сверки с компасом, в чем мое жизненное предназначение. Открылся Новый Завет с таким текстом: «Распространяй истину, пока на то есть воля Бога». Я потеряла этот фрагмент в своих записях и не могу воспроизвести его точно.
 
***
 
Еще один поразительный сон, который я не могу забыть, связан с проживанием в то же время одной глубокой эмоциональной связи. Сюжет сновидения помню плохо, хорошо помню ощущение, которое оно вызвало. Странное. Необъяснимое. Мне снилось, что мы летим над землей, как будто даже у нас есть крылья. Куда летим, зачем, почему? Под нами проплывают на небольшой высоте леса, реки, потом город, мы летим на высоте примерно девятиэтажек, можно рассмотреть детали построек, но людей ни души, как будто мир был специально опустошен для нашего полета вдвоем.
Был ли мне приятен этот полет? Нет, он вызывал у меня эмоциональное напряжение. Вместе с отчетливым ощущением приятного движения по воздуху я испытывала и чувство досады. Это была напомнившая о себе тоска по волшебному полету, гениально озвученному Шнитке, по отрыву от земли, который был так возможен, но остался несущественным, и одновременно – неприязнь к тому, кто, спустя 10 лет с момента нашей последней встречи, этот персонаж вовлекал меня в память о себе, когда желание летать с ним во мне уже давно умерло. Откуда-то взялся опять, летит, высоко, я рядом с ним, захваченная в движение непонятно куда. это было неуместная реплика.
Еще раз его вторжение в мою жизнь мне пришлось пережить в сновидении, ставшем основой для одного моего стихотворения.
 
С ПЯТНИЦЫ НА СУББОТУ
 
По воде, похожей на опал,
воздух в мелкой лодке проплывал:
по белесо-розовой воде,
тихо-тихо, плыли мы нигде,
 
проходя сквозь сон, короткий сон,
безмятежно, точно в унисон
без одежд легли вдвоем на дно
белой лодки – было нам дано
 
плыть, обняв друг друга, по реке,
замолчать, дышать, рука в руке,
и текла зеркальная вода,
будто не причалим никогда.
 
Чувство безмятежности, которое плыло вместе с нами в той лодке, было следствием полной остановки диалога. К тому моменту я забыла о существовании этого человека, поэтому безмолвное общение во сне вызвало у меня еще и оттенок удивления.
 
***
 
Из любовной тематики также примечательна пара историй. Мне семнадцать. Я уехала в Москву, и меня предал моя первая любовь. Мне надо было учиться, ему не терпелось размножиться. Мужчина выбрал не меня из соображений самосохранения. Как многие мужички, к сорока Ф. приобрел стремное состояние осторожного, рационального пескаря. Через год я видела его во сне плывущим в огромной грязной луже, луже-озере с коричневой вязкой водой. Я шла по краю этого пугающего болотца параллельно его движению в нем и вытерла слезы его рубашкой. В 2015 году он умер. Жаль, конечно. Как бы то ни было, этот человек меня любил. В своем выборе он ошибся, задуманное не воплотил, чем Господь по сей день испытывает меня на предмет низменного злорадства, которому мне трудно не поддаваться, даже осознавая, что в той истории все, что случилось, было к лучшему. Я не соединила с этим человеком свою судьбу, но обрела себя.
 
***
 
В мае 2022 года я шла по слегка затемненной комнате и видела в открытую впереди дверь небольшой старинный балкончик над садом. Балкон с ажурной кованой решеткой располагался невысоко (похоже на второй этаж или высокий первый) и утопал в кустах сирени. Большой цветущий куст, как беззвучный водопад, опускался откуда-то сверху, сияя светло-лиловым цветами под куполом высоких деревьев. Ветка, покачиваясь, тянулась, как призывающая рука, внутрь кухни. Я сделала шаг через невысокий порожек и вышла из комнаты на зов зеленого водопада. Куст рос левее от балкона. Сочные соцветия светились нежно и немного избыточно. Меня накрыла волна неземного блаженства. Такого, которое я, пожалуй, не ощущала никогда. Иначе я бы не запомнила этот сон. С момента моего пробуждения мне довелось пережить много горечи, так много, что, кажется, я больше не смогу испытывать нечто подобное даже во сне. Сладостное волнение, смешанное с устремленностью в будущее, в котором, казалось, меня ожидало необычайное эмоциональное счастье.
В соннике было сказано, что сирень означает бурное оживление чувств. В материальном мире оно пронеслось совершенно бесплодно, зато вывело на новый уровень мою любовную лирику. Про сирень в этом контексте я так и не написала. О несбывшемся гениально высказался любимый поэт.

***
 
Словом высказать нельзя
Всю любовь к любимой.
Ветер движется, скользя,
Тихий и незримый.
 
Я сказал, я все сказал,
Что в душе таилось.
Ах, любовь моя в слезах,
В страхе удалилась.
 
А мгновение спустя
Путник, шедший мимо,
Тихо, вкрадчиво, шутя
Завладел любимой.
 
Думая об этой истории, вспоминаю свою покойную тетку. Тетка рассказывала об одной своей товарке. Назовем ее Дульсинеей. У Дульсинеи было много поклонников, но, как говорила моя тетка, поставь перед Дуней всех их в шеренгу, по непонятным причинам она выберет из них убожество. Убожество в конце концов ее утопит в местной речке. Почему я вспоминаю о той несчастной, кстати, весьма красивой женщине. После вакцины от рака нужно изобрести еще две. Для женщин вакцину, которая предупреждала бы влюбленности в химер и вурдалаков. Для мужчин – вакцину, блокирующую зарождение идей, что каждая женщина, которая видит в этом мужчине возможного любовника, грезит об объединении с ним в общий материальный мир. Пора признать: на разных этапах своей жизни женщина может хотеть от разных мужчин разного.
Что еще интересно. Частенько мужичины плачутся, что дамы выбирают менее утонченных и более практичных. В своей «Исповеди» об этом написал, к примеру, Руссо. Обширный антропологический опыт доказывает, что ситуация эта абсолютно симметрична. Перед человеческой пошлостью все равны, независимо от пола. Почему выбирают не тебя? Или почему тебя не выбирают? Потому что любовь в принципе неудобная штука. По сути, как и сновидение, она представляет собой измененное состояние сознание, является тяжелым трансформирующим опытом. Тяжелым, потому что сверхчувствительный, реагирующей на крайних эмоциях человек невыносим ни для самого себя, ни для другого. Как у всякого необычного состояния, у этого тоже есть свое практическое «применение». Иногда от любви появляются на свет новые люди. Но не у всех. По итогу снов, стихов и гормональных всплесков я пришла к выводу, что нужно просто принять факт и успокоиться. Способность влюбляться до одурения, кстати, тебе тоже даны не в личное пользование: все для дела. На этом топливе делаются самые необычные открытия об этой жизни, которые просто так не пришли бы в голову «нормальному» человеку.
 
***
 
Ощущение проницаемости, призрачности границы между миром материальным и нематериальным, посюсторонним и потусторонним, областью сна и реальностью бодрствования, фантазии и факта оформилось у меня еще в детстве. Мою бабушку по материнской линии вполне можно назвать визионером. О ее необычных снах я знала лет с двенадцати, бабушка рассказывала об этом без тени суеверного страха, как о чем-то естественном. На протяжении жизни к ней во сне приходила моя прабабка, умершая за год до моего рождения и рождения моего двоюродного брата Димы, с которым мы пришли на свет с разницей во времени в два месяца. Прабабушка приходила к дочери, чтобы предупредить ее о тяжелых событиях – болезнях или потерях в нашем роду по линии отца. Вместе с тем я не склонна предавать подобным явлениям мистический смысл, понимая их как «визиты с того света». Существует философская концепция, согласно которой в общемировом пространстве хранится информация о прошлом, настоящем и будущем, и наш мозг способен ее получать. Его возможности до конца не изучены, а все неосвоенные научно человечество склонно оттеснять в область «мистики и магии». Между тем реальных объяснительных знаний, не переплетающихся с домыслами и фантазиями, очень мало. Факты есть. Объяснений нет.
 
***
 
Но иногда сны имеют и метафизический подтекст.
Весной 2013 года я увидела сон о космической черепахе. Это было в первые месяцы после моего переезда в свою квартиру. Человеку, не испытавшему на себе всей унизительности мытарств по съемным (Т9 вписывает: темным... Да! Да! Да! Темным и стремным) комнатам эконом-класса, будет сложно понять, что такое обретение своей «крепости». Когда перевозчики выгрузили по центру большой комнаты несколько сумок, весь мой скудный аскетический скарб, на меня нахлынуло чувство, какое, наверное, посещает зека, отмотавшего 10 лет на зоне. У меня начиналась совершенно другая жизнь. Ничего не зная о символике черепахи как о символе женского благополучия, я заказала для отделки ванной плитку с панно в виде серебряных черепах. В подземном переходе на железнодорожной станции меня подкарауливали карликовые черепашки. Они плавали в большой стеклянной емкости, и от покупки меня удержала только мысль о моем тогда еще живом коте Иммануиле. С ним черепашкам в первый же день пришел бы конец.
Что происходило во сне. Огромная черепаха с красновато-бежевым панцирем плыла в открытом космосе, я смотрела на нее откуда-то сверху с ощущением полного отсутствия гравитации. За черепахой виднелся земной шар. Я видела Землю такой, как она выглядит на фотографиях из космоса. На черном бархатном фоне. С красивыми цветными разводами на поверхности.
В течение года после переезда в свое жилье я вышла замуж по любви, муж был хорошим, пока мы не выросли друг из друга, как дети вырастают из своих одежек. Наши отношения не переродились, как это бывает в лучшем случае, а иссякли за долгие годы расточительно интенсивного энергообмена. Так бывает в жизни. И это не самое страшное, что в ней бывает.
 
***
 
Обычно сны запоминаются по двум причинам. В силу реалистичности переживаемых в сновидении чувств, не отличимых от чувств всамделишных (почему от некоторых снов я просыпалась в слезах и пробуждение было просто спасением!) или по причине необычности нарратива. Так, в студенческие годы во время затяжной болезни мне приснилась история из разряда «фэнтези с элементами триллера». Сюжет был таким. Я беззаботно шла по зимнему полю за городом, гуляла, как вдруг издалека со стороны леса навстречу мне по полю начал бежать народ. Сложно, согласитесь зимой бегать по полю, если ты не на лыжах. Картинка эта сама по себе – сюр. За бегущими людьми показался всадник. Пробегавшие мимо меня кричали, что один только взгляд на него – умертвляет. Достаточно встретиться взглядом с чернотой в прорезях для глаз над его опущенным забралом – и человек превращался в статую. У меня не было сил бежать. От безнадежности и любопытства я осталась стоять на месте.  По белому полю хмурым зимним днем черный рыцарь на черном коне приближался ко мне все ближе и ближе. Наконец он поравнялся со мной. На последнем кадре, который я увидела перед пробуждением, я бесстрашно стояла перед страшным всадником и смотрела снизу вверх прямо ему в лицо...
Необычная реалистичность простых сюжетов также впечатывается в воспоминание. В одном из сновидений незнакомый мужчина открыл передо мной большую шкатулку, наполненную розовым жемчугом ослепительной красоты. Я стояла и смотрела с мыслями: красиво, но что с этим делать? Красиво, но как-то искусственно, да и куда мне столько? Через несколько дней подруга из Америки прислала мне сообщение с просьбой встретиться с коллегой ее супруга, ученым-биологом. Смысл ее письма был такой: ну встреться, он просит помочь ему найти красивую молодую жену, он утомил меня, тебя это ни к чему не обязывает, а мне это даст возможность выполнить его просьбу. И пусть потом сам себе ищет. Биолог прилетел из США по делам в Москву, мы гуляли на Поклонной горе, и чем дальше продвигались в прогулке, тем больше я понимала, что эти прямые – совершенно параллельные. Жемчуг был, правда, хорош, и кто-то бы им обязательно соблазнился.
 
***
 
Моя подруга любит вурдалака,
он ее голосом своим околдовал:
цвела сирень как будто бы во благо,
везде прошла сирень – за валом вал.
 
Он вставил в шейку трубку для коктейля
и цедит кровь, и лучше всех живет,
зато она неделя за неделей –
такое чувство, схлопнется вот-вот...
 
Сидим мы в зуме, бойко квохчут куры
на дачах, вот проснулись поезда...
Жизнь создает к бессмертью увертюру,
когда мы гибнем. Впрочем, не беда.
 
(Оказывается, и стишок про сирень написался...)

***
 
Неземное счастье и райское умиротворение – то, что жизнь компенсировала мне в сновидениях, за фрустрации и духовные судороги наяву. На каждую жизненную веху пришелся свой вещий или некий знаковый, символичный сон. Оценивать этот опыт как дополнительный к истории осознаваемого существования, полагаю, неверно. При этом уточнение, был ли опыт физическим, также совершенно не имеет значения. Это был реальный опыт в смысле его отражения в сознании, в чувстве, и все это стало частью моей жизненной достоверности: встречи во снах с людьми из прошлого, с людьми, уже перешедшими границу земной жизни, и даже с умершим домашним питомцем. Во сне я видела землю из открытого космоса, испытала ощущение направленного полета, лежала голой на дне мелкой лодки, неподвижно плывущей по воде, похожей на жидкий опал. А ведь обо всех этих очень важных вещах, не менее важных для моей личности и судьбы, чем поступление в МГУ после школы или замужество, никто бы никогда не узнал, не напиши о них сейчас.
Или вот еще. Такое соображение. В подлинности некоторых моментов своей жизни я не так уверена, как в подлинности сновидений. В школьные годы, лет в 15–16, был такой случай. Я проснулась в мае или начале июня, когда уже было тепло, рано-рано, часов в пять, когда небо бывает ярким и бледно-розовым. Над шестнадцатиэтажкой, стоящей напротив дома, в котором мы жили тогда, высоко-высоко горела яркая-яркая голубая звезда. Огромная голубая звезда на светящемся бледно-розовым небе. Я смотрела на эту звезду в окно и пыталась понять: а вдруг это не естественное небесное тело, а какой-то летательный аппарат? Но она была совершенно неподвижна. И чем больше я на нее смотрела, тем сильнее меня охватывал беспричинный восторг. Что это было? Счастье предчувствия взрослой, большой жизни? Счастье встречи с чем-то выходящим за рамки обыденности? Естественный гормональный всплеск пробуждающегося юного организма? Счастье без повода.

Больше я эту звезду на том месте не видела. Но я и не просыпалась больше так рано. А мама сказала мне, что, скорее всего, это была Венера. Потому что утром, яркая и голубая. Но сейчас я уже не могу разобраться, а было ли все это на самом деле.

Об авторе: Елена Янушевская – поэт, публицист, эссеист, художественный критик. Кандидат философских наук. Лауреат международного литературного конкурса «Русский Гофман» в номинации «Публицистика» (Калининград, 2017). Финалист Международного литературного Тургеневского конкурса «Бежин луг» (Тверь, СРП) в номинации «Поэзия» (2018 г.). В 2023 и 2024 годах вошла в лонг-лист Всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион». Лауреат Премии в области литературной и театральной критики «Я в мире боец» имени В.Г. Белинского в номинации «Театральная критика» (Пенза, 2024). Лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера в номинации «Поэзия», 2023 год (книга поэзии «От имени голубянки»). Лонг-лист Международной литературной премии Гипертекст в номинации «Поэзия», 2024 год (книга поэзии «Свет остается»).

Печаталась в журналах «Петровский мост», «Человек на Земле», «Дети Ра», «Лиterraтура», «Зинзивер», «Degusta», «45 параллель», «Плавучий мост», «Сура», «Тула», «Зарубежные записки», «Невский альманах», «Формаслов», «Вторник», «Четырехлистник», «Вопросы театра», «Вопросы философии», «Наш современник», в «Литературной газете», на портале «Ревизор». Член Союза российских писателей, член Союза писателей 21 века. Член Российского общества «Знание».

Елена Янушевская. Дом, который построил Ницше. Статья

Важное замечание о сущности понимания оставил нам Шопенгауэр: «Необходимое условие для понимания как поэзии, так и истории составляет собственный опыт, ибо он служит как бы словарем того языка, на котором они говорят». Такого рода «словарь» обязателен при чтении сочинений Ницше: они требуют не учености, а совпадения с опытом, их породившим. Это можно понять, даже не углубляясь в теории о связи личности автора и его произведений. Этот факт очевиден. Сложно судить, стремился ли сам Ницше осознанно приобрести свой трагический опыт или все же не по своей воле пришел к тому, чтобы пользоваться своими, не всегда приятными переживаниями как основой для философии. В любом случае он исповедален, давая рекомендацию: «Каков бы ты ни был, служи себе источником своего опыта». 

В эссе «Достоевский и Ницше» Шестов пишет о нем как о человеке, стремящемся играть, то есть не быть самим собой. Однако эта, как можно судить, ставшая основой его зрелой философии установка должна быть понята не как начало, а как итог трагических коллизий, через которые в своем становлении проходит Фридрих.

Тот <…> кому знакомы ужас и холод одиночества, на которое обрекает нас всякое безусловно отличное от общепринятого мировоззрение (jede unbedingte Verschiedenheit des Blicks), тот также поймет, как часто приходилось мне <…> искать себе убежища во вражде <…> в научности, в легкомыслии, в глупости; и почему я в тех случаях, когда не находил готовым того, что мне нужно было, искусственно добывал его себе – пускался на фальсификации, выдумывал (а что другое делали поэты? И зачем вообще существует все искусство?). 

Действительно, зачем существует искусство? Искусство должно отражать особенное, уникальный опыт, и ему не просто простительна укорененность в «человеческом, слишком человеческом». В открытой стихии общения, включая контакт «человек пишущий» – «человек читающий», эту укорененность воспринимают, скорее, как нечто необходимое, ожидая, что она неизбежно станет условием неповторимо обаятельной формы.  И это бесспорная вещь. Но из этого «бесспорного» следует и нечто менее очевидное.  Что помешает автору пойти еще дальше? Не только почувствовать себя артистом (все же в русском языке присутствует тонкое, но значимое различие в семантике слов «артист» и «художник»), но и пойти по пути актерства, ведь погружение в игру – один из «побочных эффектов» творчества. А значит, в чем бы ни признавался нам Ницше, сводить высказанное в законченной литературной форме к исповеди – не есть ли это проявление легковерия и наивности? Даже если автор, в здравом уме и трезвой памяти, называет свой текст: «Исповедь». Осознание этой промежуточной реальности между эмпирическим «Я» и тем, что оно создает в некой конкретной форме творчества, существенно оздоравливает трудные, в информационном мире уж точно очень трудные, отношения между читающими и пишущими, пишущими и читающими и одновременно примеряющими на себя, последовательно или одновременно, роль психоаналитика, судьи и святоши. Поэт, высказывающийся в стихах о любви к свободе, – это не тот же человек, который защищает ее на баррикадах (на митингах и в открытых столкновениях с «тиранией»). Поэт представляет себе, как он любит свободу, и отражает это представление о себе, любящем свободу, в поэтическом тексте. Насколько это происходит осознанно, зависит от психологических качеств поэта. 

Возможно, артистизм необходимый элемент исповеди. А возможно, сводить к актерству творческий акт – недопустимо. Но при этом бесспорно: желающий быть услышанным подчиняется законом вербального языка, а слово, чтобы оказывать действие, требует образности, гиперболы, блеска. А тут уже и рукой подать до инженерии как апогея расчета. Ведь что представляет собой мышление как процесс? По сути – создание смыслового пространства. Это пространство можно представить и как театральный зал. Как воображаемую сцену, на которой фигурирует мысль. О смысле часто рассуждают при помощи пространственных метафор. И это представляется естественным. Затягивать в себя может только пространство, а текст является текстом, только если воздействует магнетически. Творчество как таковое похоже на строительство дома, не так ли?

Одно из распространенных клише в комментариях к Ницше: сплав искусства и философии – его «фирменный» стиль. Он гений смыслового контрапункта. И заурядный поэт. Но к слиянию литературы и философии тяготели уже теоретики романтизма. Правда, соотнося их идеи и творчество Ницше, не следует забывать: исток этого сближения у Ницше и у романтиков весьма разный.  Питаясь одновременно и христианским мистицизмом, и античной мифологией, в новом, теперь уже романтическом, мифе немецкие романтики соединяют рациональное и поэтическое отношение к миру. Декларативность их мистицизма становится очевидной, если мы корректно очертим его рамки. Стремясь отмежеваться от «разума» просветителей, романтики еще глубже утверждали свое с ним кровное единство. Этим объясняется видимый парадокс: провозглашая мистическую доминанту во взгляде на мир, свои программы они создавали в диалоге с зодчими классического немецкого рационализма, с Фихте и Шеллингом. Это можно сказать и о Шлегелях, и о Новалисе. Им был понятен и образ мыслей аккуратного земного Гете, и порывы Шиллера. Отсюда – манифесты как объяснительные записки к эротическим ноткам, бьющим по бюргерской добропорядочности. Ах, эта Люцинда с ее широкими бедрами!

А вот что касается Ницше, тут мы имеем трагический парадокс. Сама судьба вела Ницше к его неподражаемой философии. И уже в этом глубинном доверии себе – в попытке мыслить исключительно из себя, не вступая в бурные полемики с современниками (не считая инвектив против Вагнера) и не ища единомышленников, опираясь только на свой собственный, эмоциональный и мыслительный, опыт – проявляется принадлежность Ницше к новой культуре, к новому творческому сознанию. Оборвав все личные связи, стерев из памяти научное прошлое, Ницше пытается, как будто впервые, в абсолютной пустоте, заново определить цель философского поиска. Сам по себе этот жест автономии говорит о незаурядной одаренности изобретателя. Редкое совпадение исторического запроса и личной предрасположенности пойти по своему пути, уже само по себе не может не вызывать  интерес. 

Констатация факта, что Ницше выдумал философию как игру, ничего не объясняет относительно его человеческой, бытовой революции (разрыв с Вагнером и так далее). К примеру, через все сочинение Шестова «Ницше и Достоевский» красной нитью проходит мысль: в своих текстах болезный базельский профессор сочиняет себя – создает героический образ, с ним не связанный, и открыто признается в этом в своих дневниках. Но дальше антиномии израненной экзистенции и идеалов силы, не скупящейся на растрату, Шестов не идет, указывая на духовную связь Фридриха с воспевавшим страдание Достоевским. 

Попытаемся объяснить это. По крайней мере представим гипотезу, глубже раскрывающую, почему Ницше мыслит философию как игру.

Что нам известно о нем?  Ницше жил в эпоху «упадка» немецкой философии и в эпоху фантастического расцвета романтической музыки. Он свидетельствовал ее триумфы, даже при всей явной рискованности богемного театрального бытия. Вагнер, его близкий друг, поначалу имел жилку авантюриста, был деятельным и нагловатым в своей животной претензии на успех. На почве общих идей Вагнер, как известно, сблизился с Листом, великим пианистом и большим композитором. Вот только несколько фактов из необычайно наполненной жизни последнего. Лист был любимцем публики, имел талант покорять женские сердца и, что еще важнее, умел выбирать женщин. Состоявшая в официальном браке Мари д’Агу, писательница и подруга Жорж Санд, родила ему троих детей. Затем последовала не менее яркая встреча с Каролиной Витгенштейн. С ней он долгие годы стремился соединиться узами брака: Каролина была супругой русского генерала. Дочь Листа становится женой Вагнера, который в свою очередь отбил очаровательную Козиму у известного пианиста фон Бюлова. В Козиму, как мы знаем, был влюблен молодой Ницше. Лист апокалиптически переживал смерть сына, но Лист был не просто признанным, а боготворимым гением и всю жизнь наслаждался  божественным даром любви – за что-то им его наградили боги. Как реликвию, через всю свою жизнь он пронес благословляющий поцелуй Бетховена.

И вот Ницше, также нечуждый музам и сочинительству, становится свидетелем этой феерической магии – способности оказывать прямое воздействие на окружающий мир: экстаз публики – один из ее очевидных эффектов. В Байройте Вагнеру в экстазе поклонялись толпы... Ницше пишет о потенциальности искусства, о триумфах творца так, как будто ничего не знает о том, что Моцарт был похоронен в общей могиле,  Шуберт погиб от забвения, а Бах – творил в смирении с тем, что его гениальная музыка оказалась ненужной современникам. Мир, в котором жил Ницше, был миром культурного парадокса, вознесшего на вершину славы и экзистенциального торжества Листа, Вагнера, Малера... Что еще было важно, почти все эти музыканты имели единомышленников в среде культурной элиты, не были ни одиночками, ни тем более отщепенцами. Они были нужны обществу нового типа, обществу технического прогресса, которое формировалось вместе с новаторской манерой бетховеновских сонат. Такая музыкальная одержимость европейцев выражала, если уж говорить начистоту, истерию разума, уставшего от самого себя. Музыка – это ведь парадокс: ее гармонии – дитя расчета. Дитя интеллекта, а не аффекта, хотя чувственные переживания – то, что она транслирует наилучшим образом. Неудивительно, что первыми теоретиками музыки были древние пифагорейцы, что именно философы вслушивались в музыку сфер. Но тривиальное сознание вновь и вновь противопоставляет звучащий «медиум чистой чувственности» беззвучной музыке мысли.

В какой-то момент Ницше стал жертвой этого вульгарного заблуждения.  И именно благодаря этому заблуждению, он поднял на необыкновенную высоту артистический смысл философской техники. В этом заключается первый парадокс Ницше. Прежде, чем осознать свою тягу к игре, Ницше, уже в юности, стал ученым и уже в молодости успел приобрести с годами все усиливавшуюся болезненность. Его внутренний раскол был следствием осознания: с одной стороны, он имел то, что необходимо артисту, – душу скрипки; с другой стороны, судьба обделила его возможностью, даже чисто физической, выразить свой внутренний мир артистически: он был слабой натурой, не способной подчинять себе других силой личного магнетизма, как это должны делать артист, завоеватель, любовник. Неслучайно Камю героизирует эти фигуры, проницательно уловив их жизненное родство. Ощутив эту недостаточность, Ницше испытывает себя в житейских коллизиях – отправляется на войну, падает с лошади, заболевает тифом, неудачно посещает бордель, неудачно сватается к Лу фон Саломе, пишет какую-то ересь о власти как смысле отношений... От безнадеги абсолютизирует личность, одним только своим присутствием в нем перестраивающую мир. Таков его Сверхчеловек. Он не может не властвовать – не подчинять себе реальность. Сам же Ницше в житейских битвах терпит абсолютные неудачи.

Тогда-то (т.е. во время болезни) научился я тем уединенным речам, которые знакомы лишь одиноким и много страдавшим людям: я говорил без свидетелей или, вернее, совершенно не думая о свидетелях, и все о вещах, до которых мне не было никакого дела, но так, как будто они имели для меня значение. Тогда я научился искусству представляться бодрым, объективным, любопытствующим и прежде всего здоровым и насмешливым: у больного, я полагаю, это признак хорошего вкуса.

Но с этим и связан его второй парадокс. Осознав невозможность для себя артистического триумфа в буквальном смысле, он фактически создал новую артистическую реальность, новый способ объективации художественного опыта. Он стал артистом мысли. Его провокационный, игривый стиль говорит нам, что мы имеем дело с «веселой наукой». Философия и схоластический аскетизм для него суть вещи несовместимые. В каком-то смысле, в отсутствии окончательной застывшести-определенности-определяемости выражаемой мысли, он безответственен, как современная поп-звезда. Но его безответственность порождает новаторство. Философ мыслит о возможном, его мысль должна схватывать вечное становление жизни-потока, а не ложиться на нее могильной, читай, метафизической, плитой.  Он демонстрирует разные перспективы осмысления вещи – он наслаждается выговариванием идеи, как ребенок – игрушкой. В этом смысле его философия технична, как фортепианные пассажи Листа. Она изобилует мелизмами, без которых никак нельзя обойтись на истинном пиршестве изрекания.

Третий парадокс вырастает из этой игривости ума, которой истинно не был обижен профессор классической филологии. Игра, игривость рождается от избытка сил. Провозглашая философию канатоходкой, Ницше насыщает свои тексты, как драматические эпизоды, исключительным напряжением – энергией театрального представления, где в акте эмоционального слияния экзальтируют артисты и публика. Театральная сцена – особенное пространство, предназначенное для экспериментов по усилению жизни. Но тексты Ницше – особое измерение даже внутри философской плеромы, особое место в космосе Мысли. В этот дом, построенный Ницше, можно войти и остаться в нем на постоянное жительство, а можно выбежать с криком «о, ужас!». В нем произносят слишком громкие речи, от них веет то ли непростительной для поэта безвкусицей (у Ницше все – сверх меры!), то ли непростительным для философа легкомыслием.

Последний из парадоксов, который приходит на ум, также хочется выразить с помощью архитектурной метафоры. Утверждавший в своих сочинениях жизнь, Ницше был далек от ее полноты и мучительно это осознавал. И чем отчаяннее были его попытки попасть в ее эпицентр, тем травматичнее она отбрасывала его обратно в башню – в философское заточение. Финалом этой борьбы с самим собой становится замкнутое пространство в лечебнице для душевнобольных. 

Нельзя не заметить и главную насмешку судьбы. Ницше отрицал «вечную жизнь» христиан. Но что он по сути делал всю свою жизнь? Обустраивал себе место в истории. В определенном смысле это тоже «вечная жизнь». Бессмертие в культурной памяти поколений. 

Об авторе: Елена Янушевская – поэт, публицист, художественный критик. Лауреат международных литературных конкурсов «Центр Европы» в номинации «Поэзия» (Полоцк, 2020) и «Русский Гофман» в номинации «Публицистика» (Калининград, 2017 г.) В 2023 году вошла в лонг-лист Всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион». Печаталась в журналах «Петровский мост», «Человек на Земле», «Дети Ра», «Лиterraтура», «Зинзивер», «Дегуста», «45 параллель», «Плавучий мост», «Сура», «Тула», «Наш современник», «Невский альманах», «Философия и общество», «Вопросы философии», в «Литературной газете». 

Автор книги философской прозы «Век без поэтов» (Изд-во МГУ, 2019 г.), посвящённой осмыслению ценности искусства и поэзии в современном мире. В 2020 году одноименное эссе из книги вошло в лонг-лист Международной премии интеллектуальной литературы имени Александра Зиновьева. Дебютная книга стихов, эссе и афоризмов – «Вторая любовь» опубликована в 2020 году в издательстве «Летний сад» (серия «Поэтическая библиотека журнала ”Плавучий мост”»). Лирическая книга «От имени голубянки», включенная в первый сборник, была переиздана в 2022 году в той же серии как самостоятельный текст. Член Союза российских писателей, член Союза писателей 21 века.