Александр Зайцев. А это точно проза? Мини-руководство для наивного библиофила

 

Вот человек: не литератор, не критик, но любит читать. Со школы ему нравятся, допустим, Дюма и Булгаков. Он посещает книжные магазины и сайты, следит за новостями о литпремиях, реагирует на рекламу издательств и даже заглядывает в толстые журналы. Ну и читает, соответственно, то, что ему там предлагают, и в целом радуется. От этого ему по-интеллигентски хорошо. 

Только иногда у него появляются сомнения: уж не (само)обман ли... не второй ли свежести осетрина... Что-то такое.

Давайте поможем исполненному добрых намерений, но наивному библиофилу немного разобраться.

В любом явлении есть десятки или сотни особенностей, сторон, мелких и крупных элементов, компонентов и так далее. Некоторые из них основополагающие, а некоторые – второстепенные или необязательные. Основополагающие отличают рассматриваемое явление от других.

Представим себе инженера-строителя, которому мы задали вопрос о том, что такое дом. Он обстоятельно рассказывает об обоях, плинтусах, выключателях, кондиционерах. Более того, говорит, что есть разные виды обоев, выключателей и т.д. Упоминает о чем угодно, имеющем отношение к дому, только не упоминает о фундаменте, стенах и крыше. И вроде бы перечисленное тоже важно, но наше доверие к специалисту подорвано.

Или спрашиваем у фармаколога: как устроена таблетка от головной боли? Фармаколог рассказывает, что таблетка эта желтая и круглая, что она состоит из крахмала, талька, красителей и вкусовых добавок... А как же действующее вещество, без которого это не лекарство, а крахмал, тальк, краситель и подсластитель? – А про действующее вещество фармаколог не говорит, – может, оно для него не важно, может, он о нем не знает, а может, в его таблетках его и нет. Но тогда, повторю, это пустышка.

Отличие приведенных примеров от того, что мы хотим обсудить, в наглядности: наличие фундамента и стен у дома или действующего вещества в лекарстве как главного в них, без чего они не дом и не лекарство, – вещи, понятные на поверхности, здесь все очевидно.

С прозой сложнее, поэтому почему бы нам не пойти по пути отрицания. Так сказать, апофатики. Давайте позадаем вопросы: чем проза не является? К чему не сводится? Что в ней не обязательно?

Как бывает с отрицательным мышлением, в итоге рискуем остаться ни с чем, – так же, как человек, живущий со знаком минус, решающийся умственно сбросить с себя титулы, звания, должности, награды, деньги, имущество и т.п., рискует осознать, что он ноль. (Спойлер: у нас все будет хорошо).

Итак.

Есть ли гарантия, что то, что издано или распечатано на принтере с подзаголовком «рассказ», «повесть», «роман», с фразой «современная проза» на авантитуле, ими являются? – Очевидно, нет. Как гласит народная мудрость, на заборе тоже написано.

Вещь напечатана в толстом журнале. Стало быть, проза? – Не всегда: вкусовой или конъюнктурный выбор редактора. А редактор может быть как наш инженер или фармаколог. Да и сколько их всего…

Вещь напечатана в мега-издательстве. – Печатают в основном то, что продается (капитализм, не забываем), то, что надо продвинуть ради пропаганды своих/начальнических идей, то, что понравилось редактору. А всмотримся опять в редакторов... Среди которых, безусловно, есть чудесные люди.

В продолжение предыдущего: опубликованное в огромных издательствах массово читают. – Еще бы. Что ж еще читать. 

Вещь получила премию. – Вглядимся в членов жюри (среди которых попадаются чудесные люди). Плюс возможное кумовство. Плюс смотри выше о капитализме и пропаганде. Яхина, например, была в одном коротком списке с Даниловым.

Уважаемость автора в тусовке. А это что значит? – Завсегдатай. Общительный. Имеет приличные взгляды. Ведет круглые столы и посещает фуршеты. Много лет в какой-нибудь редакции. Понятно, впрочем, что «он свой» или «он друг» не равно «он талант».

Мудрые философские мысли? – Приятно, если они в прозе есть. Но они есть и в философии. Получается, проза дублирует роль философских трактатов?

Психология? – Она есть в книгах по психологии, психоанализу и т.п.

Обучение добру? – Для этого существуют проповеди, заповеди и выступления лидеров нации. Если бы это было в прозе (и вообще в литературе) главным, в чем бы была ее уникальность? 

(Чехов – Суворину: «Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня давно уже известно».)

Искренность, интимность? – Тут победят всякого рода исповеди, дневники и автобиографии. 

Политическая заряженность и общественная актуальность? – Это найдется в каждом утюге: журналы, газеты, ТВ, соцсети и т.д. (Пассажи о Пражской весне – самые слабые места в романах Кундеры. Но мы не узнали бы с вами никакого Кундеру, не будь у него антисоветской «повесточки». Не было бы без нее и нобелевских лауреатов Пастернака и Солженицына, Алексиевич и прочих борцов за демократию в странах Центральной Африки.)

Сочность описания, юмор, изящество фраз, лаконичность, стилистика вообще, меткость наблюдения? – Все эти хорошие вещи могут быть где угодно – у журналиста, стендапера, тамады. Этим вещам (кроме юмора), кстати, можно научить. Им, собственно, и учат на большинстве семинаров прозы, ведущие которых постигли дзен.

Что остается? Или проза – просто ловкая компиляция перечисленного? – Остаются две неназванные вещи: (1) ощущение подлинности вымышленного, живости персонажей, иногда квалифицируемое как «чудо», (2) неожиданное (порою и для самого автора) понимание на стыках мелочей чего-то такого о жизни, о чем не расскажут в самом умном философском сочинении, невыразимого ни через какой другой текст.

Если хотя бы одна из этих вещей есть – перед нами проза.

Здесь нужны примеры. Их, слава Богу, много, но выберем что-то короткое: повесть Маркеса «Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке» и рассказ Чехова «Свадьба».

Повесть Маркеса удобна: в ней есть одно конкретное место, в котором (по словам многих читателей) происходит необъяснимое. В повести этой все великолепно, но в том отдельном абзаце происходит нечто необычайное.

Если произведение вам не знакомо, можете провести эксперимент: отложить эту статью и прочитать. 

...

Да, это в конце, там, где герой убивает бабку, – бьет ее ножом в горло. Когда Маркес пишет, что из горла старухи пошла зеленая кровь. Отчего бы вдруг? – Но в эту кровь верится больше, чем в реальность. 

Иногда живость работает по совокупности: одного чудесного места нет, и написано вроде бы безыскусно и о мелочах, о не особенно интересных событиях.

В «Свадьбе» Чехова описана ординарная провинциальная свадьба небогатых горожан. Подряд, как в кинохронике, Чехов воспроизводит происходящее, и никаких размышлений, мудрствования, двойного дна. Жених и невеста, родственники, подвыпивший отец невесты… 

А в конце, по отзывам многих читателей, их душат любовь и нежность к этим нелепым, простым, смешным и почему-то таким родным людям, ушедшим, которых никогда больше не будет. Каким-то образом у Чехова получается такой надмирный взгляд на них. Хочется плакать. 

В этом рассказе приподнимается завеса тайны жизни, всего ее строя, и от этого больно и сложно, но теплоты и благодарности больше, чем горечи и сожаления.

Подведем итог. Разговор здесь шел о том, на каких основаниях можно считать, что такие-то пишущие люди, при всех различиях между ними, все-таки находятся в одном поле, а такие-то – в другом.

Проза как широкое явление имеет ядро и периферию. Если взять того же Чехова, большая часть его газетно-журнальных публикаций, особенно ранних, – зарисовки, анекдоты, репортерство. Но Чехова не было бы как Чехова без поздних рассказов (именно рассказов, не новелл и анекдотов), в которых есть эта живость и/или неожиданное понимание через ворох повседневного чего-то глубокого, тайного и всеобъемлющего (причем иногда даже чуть больше, чем о жизни), о чем по-другому, кроме как через этот рассказ, не рассказать.

Ядро значительно меньше периферии. Но это и есть та подлинная проза, без существования которой проза в целом заслуживала бы не больше внимания, чем фейсбуковские*  заметки.

 * Продукт компании Meta, признанной экстремистской в Российской Федерации. 

Об авторе: Александр Зайцев – прозаик, лингвист, переводчик, кандидат филологических наук. Родился в 1979 году в Ставрополе. Лонг-лист премии Дебют–2005 (короткая проза). Автор книг «Старое общежитие» (2009), «Тектоника» (2012), «Убежище Бельвью» (2020). Публиковался в журналах «Формаслов», «Новый берег», «Крещатик», «Дружба народов», «Волга».

Андрей Козырев. Образы природы в стихах Олега Чертова. Статья

 

Немецкий философ Эрнст Кассирер определил человека как «символическое животное». Человеку свойственно наделять каждый предмет двумя смыслами: прямым и символическим. В этом двоемирии заключается один из источников возникновения культуры как таковой.

Предметы и явления, выступающие в качестве символов, образуют своеобразный символический космос, самостоятельный сложный мир. Одной из наиболее важных составляющих этой символической вселенной является животный и растительный мир.

В человеческом сознании животные (звери, птицы, рыбы, насекомые и др.) выступают как символы, на основе которых составляются образные картины тех или иных аспектов бытия. Символика животных распространяется и на высшие основы самого человека (так, представления о душе находят выражение в облике птицы).

Мыслители Древнего мира полагали, что определенные животные могут воплощать космические и божественные энергии. Двенадцать животных зодиака представляют собой архетипические символы и олицетворяют замкнутый цикл энергий.

Олег Чертов, защитивший диссертацию по философии Северного Ренессанса, прекрасно знал язык символов и использовал в своих стихах образы тех или иных животных и растений для обозначения определенных духовных категорий.

Животные. Наиболее часто упоминаются в стихах Олега животные – пес, кот, лиса, крыса, насекомые, в первую очередь – пауки. Все они обозначают, как правило, те или иные пороки и темные явления внешнего и внутреннего мира. Интересно, что животные, символизировавшие в средние века благие начала (лев, орел, лебедь, единорог, грифон), в творчестве Чертова почти не упоминаются. Возможно, это определяется просто тем, что в контексте земной жизни поэта, в сибирском мегаполисе конца ХХ века, были широко распространены только домашние животные, которых он и описывал, потому что они чаще попадались на глаза. Впрочем, дело может быть и в том, что пороки «маленького человека», символами которых выступают домашние животные, были наибольшей опасностью для мыслителя мещанских 1980-х и бандитских 1990-х годов, а героические добродетели, воплощаемые вольными зверями, на этом периоде истории встречались крайне редко.

Наиболее часто у Олега Чертова упоминается демоническая животная триада, три мелких хищных зверя, связанные с временами года. Осень в стихах предстает в обличии рыжей лисы, зима – трехглавого пса (Цербера), весна – мартовского кота:

Три месяца зимы, как три бродячих пса, с оглядкой

Перебежали путь и скрылись за углом.

И вслед за ними март, пушистый кот, украдкой

Потерся о косяк и мой покинул дом.

Потом зашел апрель, светловолосый мальчик,

С пасхальным куличом, с кувшином талых вод…

Но в этот смутный год все следует иначе –

Ночами воют псы, а днем скребется кот.

В другом стихотворении зима прямо сравнивается с демоническим трехглавым псом, вырывающимся из адской тьмы:

Вот слезы на коре ствола,

То осень подошла.

Как близко осень подошла

И под кустом легла.

Под можжевеловым кустом

И рыжим бьет хвостом.

А хвост, летая вверх и вниз,

Бьет по холсту как кисть.

…И три астральные часа

Процарствует лиса,

Пока не вырвется из тьмы

Трехглавый пес зимы.

Думается, что лиса традиционно выступает в этих стихах в качестве символа обмана «прелести земной», пес – слепой и бессмысленной злобы, кот – сладострастия. В облике лисы, несмотря на лживость этого существа, есть и творческие черты, кот тоже иногда упоминается в стихах Олега как существо, спасающее от одиночества, сиротства пребыванья на земле (как в стихотворении «Дом пустынный, нежилой…»). Но пес всегда обозначает темное начало. Чаще всего он упоминается в зимнем контексте:

Январь. Голландские полотна.

Вовсю ветра.

Непогрешима и свободна

Душа с утра.

Брожу в лесу оледенелом,

Где был весной:

Слетает снег, и пахнет снегом

И белизной.

Забылась в белом сне дорога,

И нет следов.

Но от безмолвия до Бога

Лишь долгий вдох.

Спадает в матовую заводь

Неяркий свет…

Лохматый пес, как чья-то память,

Пролаял вслед.

Пес здесь появляется в момент приближения лирического героя к Богу и пытается отвлечь от высоких мыслей и переживаний.

В одном из последних стихотворений Олега, описывающих хаос, в который скатилась страна в 1990-е годы, упоминаются свирепствующие стаи псов – символ алчных преступных личностей, бандитских группировок, разворовывающих страну, которым было суждено прервать земной путь самого поэта. Интересно то, что собака, дружественное человеку существо, воплощение верности и преданности, практически не встречается в стихах Чертова – только пес, алчный, агрессивный и жестокий зверь.

Но самым темным в творчестве Олега Чертова предстает образ крысы. В стихотворении «Крысолов» это животное, помимо алчности, жестокости и хитрости, обозначает также предательство. Оно появляется в апокалиптической ситуации, порождаемое Сатурном – темным античным божеством, в христианстве ассоциирующимся с сатаной:

Злые чары у Сатурна-старика:

Стаи черных, длиннохвостых, злобных снов

Выпускает колченогий из мешка.

Прокричало мне: «Спасите, крысолов!» –

Эхо в городе уснувших мастеров.

А над городом моим – парад планет.

Злые чары понависли, словно сеть.

И приманки в крысоловке больше нет,

Сон волшебный затянулся, словно смерть…

Важной частью анималистической символики со времен античности выступают насекомые. Бабочка, например, обозначает воскресение души, вырывающейся из кокона плоти в преображенном виде. Но символ бабочки в стихах Чертова практически отсутствует. Наиболее часто у него появляется такой персонаж, как паук, символ Демиурга, темного повелителя вселенной, временно завладевшего Божьим творением:

Уставив в небо панцирь свой зеркальный,

Меня соткал паук зодиакальный,

Сплетая, словно нити, свет и тьму.

Но оттого болит душа живая,

Что, чем тусклее пряжа световая,

Тем больше зла я на себя приму.

Паутинка, выпускаемая пауком, – символ судьбы. Лирический герой поэта верит в свою судьбу, относится к предначертанным ему событиям (подвигу и жертве) со светлым смирением, поэтому паутина появляется в стихах Олега, как правило, в просветленном контексте:

Вот паутина пролетела

За ветром вслед,

И в ускользающем движенье

Явилась связь.

И я гонюсь за паутиной.

И каждый звук

В словах, мной не произнесенных,

Пасхально свят.

И в беге том необратимом,

Во взмахе рук,

В предпостижении осеннем

Явилась связь.

(«Как будто солнце охладело…»)

От века к веку дрожь сильней

В стволе и ветвях отдается.

Позванивает, но не рвется

Святая паутинка дней.

Когда ж на нитку-бытие

Нацелен нож, в глубокой муке

Его хватают Божьи руки

За острие!

(«Подвешена на ветку Древа…»)

Конкретизируется свет

В непрочной нити паутинной –

Тяну континуум бытийный

Сквозь вязкий мрак последних лет,

Покуда световая нить

Еще не рвется предо мною,

Хоть и натянута струною

И аж звенит!

(«Сентябрь, окрашенный свинцом…»)

Паутинки, носящиеся в воздухе в начале осени, – это знаки свыше, материализовавшиеся лучи света, и август, время сбора урожая и подведения итогов за прожитый год, выступает как период просветленного осознания своей судьбы, христианского катарсиса: «Да будет воля Твоя».

Другим светлым образом в лирике Олега Чертова является птица. Интересно то, что чаще всего у Олега упоминается просто птица, без упоминания вида и породы, – по-видимому, поэт имел в виду райских птиц, о которых земные люди не имеют точного представления. Изредка упоминаются в стихах жемчужный голубь (символ благовещения) и петух (символ раскаяния апостола Петра). Но чаще всего – просто птица, «неземная», «странная» или «горняя» – символ неких окрыленных небесных сил, охраняющих человечество:

…Туман по низинам клубится,

Роса на траве и коре.

И странная серая птица

Тревожно кричит на заре, –

читаем мы в описании рая.

…Христос не оставляет нас в беде,

Пускай нелепа снасть берестяная:

Уже взмывает птица неземная,

Как светлый меч пикируя к воде.

Темны, Господь, знамения Твои!

Ужели тварь слепая нас поглотит,

Стремительно идя на запах плоти,

Покуда птица ищет блик Любви, –

читаем в стихотворении, описывающем кризис человеческой цивилизации.

Описывая крайнюю богооставленность современного общества, поэт упоминает о птицах:

Здесь мрак и тлен, здесь умирают птицы.

Дочитаны последние страницы.

Здесь нет избранья, кроме багряницы,

Здесь все равны пред ангельской трубой!

А когда надо рассказать о причастности человеческой души к небу, он говорит о духовном родстве людей и птиц:

Но помнят крылья звездное пространство,

И нас своими почитают птицы.

И чувствую, как Божие дыханье,

Молочный снег – пылающим лицом!

Наиболее светлым образом природы в стихах Олега Чертова является образ древа. Если в традиционном контексте христианской (и языческой) культуры древо ассоциируется с жизнью, вечным ростом, обновлением, цветением и принесением плодов, то у Олега, поэта голгофского склада, на первый план выступает древо Креста, символ жертвы и искупления, которое расцветет только потом, в постапокалиптическую эпоху. Жертвенность, кротость, мудрость древа подчеркиваются в раннем стихотворном триптихе «Язык деревьев»:

Я разучился понимать язык деревьев,

Ствола гудение, свистящий шепот хвои.

Я сжался весь от жалости и боли.

Душа, как ель зимой, заиндевела.

И немота, как ледяная корка,

И на уста легла печать немая.

Все понимая, но не принимая,

Седею я от бесполезной скорби.

Но за лекарство горькое – спасибо.

Впиваюсь жадно в терпкий запах дыма.

Пути Господни – неисповедимы.

О чем молчание Твое, Спаситель?

В другом стихотворении Олег пишет о взращенном им древе, которое, хотя и было срублено, успело принести благие плоды:

И было семя – мне в удел.

Взлетая, падая порою,

Кормя его своею кровью,

Растил я Древо, как умел.

Вот зашумел зеленый свод,

И бьется мысль на нитке нерва:

Не то, что Каин срубит Древо,

А то, что Авель вкусит плод!

В этом контексте древо, вскормленное кровью поэта, – это его судьба, его духовное и творческое наследие, за которое он заплатил своей жизнью и которое окормляет новые поколения поэтов и мыслителей.

Береза, главное дерево русской поэзии, в лирике Олега Чертова предстает как символ Богоматери, снисходящей к заблудшей России:

Когда мы веру до конца утратим,

Среди мирских соблазнов и сетей,

Последней нас оставит Богоматерь –

Своих безумных немощных детей.

Тогда зловеще заскрипят ворота,

Войдет беда в незащищенный дом,

Но Богоматерь явится сиротам

Березою пречистой за окном.

Как дети, после тягостной разлуки,

Бежав из дома собственного зла,

Переплетем с ветвями наши руки,

Припав губами к молоку ствола.

Здесь речь идет не о пантеизме, вопреки утверждению одного современного критика. Это эсхатологический символизм, вера в пронизанность природы и человеческого бытия божественными энергиями. Природа не тождественна Богу, как одеяние не тождественно человеку, но она передает нам высшие смыслы, которых многим их нас иначе, может быть, не постичь.

Таким образом, в поэтическом мире Олега Чертова встречается значительная часть средневекового животного бестиария. Животные (кот, лиса, пес, крыса), как правило, символизируют пороки, они описываются в высшей степени подробно и живописно. Насекомые (паук, стрекоза) духовно чуть выше, они наделены высшей мудростью и окрыленностью. Птицы ассоциируются с ангелами, они приносят людям весть надежды (как голубь) или тревоги (как петух). Деревья же символизируют кроткую растительную мудрость и жертвенность, они связываются в сознании поэта не с древом грехопадения, а с древом креста. Поэт, живший в конце ХХ века, осознанно выстраивал свой поэтический космос, выбирая из средневекового словаря природных символов только те, которые близки его мироощущению. И в наши дни созданный им мир привлекает внимание людей, ищущих в природе и быте божественных знаков, необходимых для созидания духовного очага.

Михаил Эпштейн. Блаженны нищие плотью. Апология Федора Карамазова: опыт карнавального истолкования

В русской, да и в мировой литературе трудно найти более отталкивающего персонажа, чем Федор Павлович Карамазов в «Братьях Карамазовых» Ф. Достоевского. Мыслители и критики самых разных направлений, от идеалистических и религиозных до марксистских и экзистенциалистских, сходятся в самой отрицательной оценке старшего Карамазова. От В. Розанова, Д. Мережковского, Н. Бердяева, С. Булгакова до самых ортодоксальных советских критиков все сходятся в том, что Федор Карамазов – «абсолютное зло и разрушение», «воплощение самых низменных инстинктов и пороков», «предельная степень нравственного падения»… 

Но если исходить из карнавальной природы творчества Достоевского, как ее раскрыл М. Бахтин, то и в самых морально низких его персонажах можно обнаружить амбивалентность, ценностную двуполярность. Вполне можно представить Федора Карамазова как пародийного двойника старца Зосимы и соответственно обозначить темы воскресения и «святости плоти» в парадоксальном и пародийном, но тем более глубоком освещении. 

В Алеше Карамазове сходятся обе линии: сыновства от Федора и ученичества от Зосимы, — достигая апофеоза в развязке романа, в сцене похорон как пролога к воскресению из мертвых.  «—Карамазов! – крикнул Коля, – неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых и оживем…?»  – «Непременно восстанем…» — обещает Алеша. 

Казалось бы, младший сын в романе – полная антитеза своему отцу, «сладострастнику». Но Федор Павлович тоже по призванию воскреситель. Сила его желаний такова, что даже в самых пренебрегаемых, как бы похоронивших себя женщинах он разжигает ответную искру, пробуждает их к жизни. Неудивительно, когда страсть вызвана цветущей молодостью; но карамазовская «весть» в том, что самое невзрачное, невостребованное существо может вызвать страсть – и пробудиться в ответ, испытать «счастье жизни». 

«Для меня… даже во всю мою жизнь не было безобразной женщины, вот мое правило! Можете вы это понять? Да где же вам понять: у вас еще вместо крови молочко течет, не вылупились! По моему правилу во всякой женщине можно найти чрезвычайно, чорт возьми, интересное, чего ни у которой другой не найдешь, – только надобно уметь находить, вот где штука! Это талант! Для меня мовешек не существовало: уж одно то, что она женщина, уж это одно половина всего… да где вам это понять! Даже вьельфильки и в тех иногда отыщешь такое, что только диву дашься на прочих дураков, как это ей состариться дали и до сих пор не заметили!»

Своим неудержимым вожделением Федор Карамазов воскресает плоть, уже почти сравнявшуюся с прахом. Это не некрофилия, не страсть к мертвому, которое даже силой человеческого желания воскресить уже нельзя.  Но это и не геронтофилия, которая имеет пристрастие исключительно к старости. Федор не чуждается молодых и красивых женщин, его главная страсть – Грушенька. Но уникальность этого персонажа – его чувственная всеотзывчивость. От всех Дон Жуанов и Казанов, устремленных к вечно ускользающему идеалу красоты и цветения, его отличает склонность к дурнушкам («мовешкам») и старым девам («вьельфилькам»).  Это не обычная эротомания и не половой фетишизм, а скорее универсальная феминофилия, вожделение к женщинам и женскости как таковой, с особым пристрастием к тем, кто обойден вниманием, к биологически и социально униженнным, уязвимым. Это альтерофилия (alterphilia), «инолюбие», одержимость теми, кто недопредставлен в спектре желаний, обойден сексуальным интересом, превращен в эротически низший класс. Это дань справедливости в распределении даров жизни и чувственной радости. Это своего рода инклюзивность, противостоящая дискриминации по признакам «сексапильности», наружной привлекательности (на языке политкорректности такая форма предвзятости называется «внешнизм», «lookism»).   Поведение Федора Павловича бросает вызов предрассудкам и стереотипам в устоявшейся иерархии эротических ценностей.

Показательно, что обделенные вниманием женщины – это не только некрасивые и немолодые, но также и бедные: «чернявки», «поломоечки», «босоножки», всяческая прислуга.  Мотивы социальных и биологических низов переплетаются в восприятии. Федора Павловича. Его влекут отверженные, которыми все гнушаются, включая самую неприкасаемую – Лизавету Смердящую. Разумеется, надругательство над юродивой, не сознающей того, что с ней учиняют, – это с любой точки зрения кощунство. Но в более широком контексте речь не об оскорблении, а, напротив, о восстановлении в любовных правах всех «униженных и оскорбленных», о «воочаровании» (reenchantment) самых пренебрегаемых, о чувственном достоинстве всякой плоти.  «Не пугайся босоножек, не презирай – перлы!..» – обращается отец к сыну Ивану. 

При этом нельзя не вспомнить учение старца Зосимы о пронзительной любви к каждому созданию, включая самые мелкие, ничтожные частицы естества, которыми принято пренебрегать, вплоть до листиков и песчинок. 

«Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уж подобие божеской любви и есть верх любви на земле. Любите все создание божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день». 

Как любить листики и песчинки? Вероятно, всем существом: сердцем, взглядом, прикосновением. Насколько же драгоценнее перл творения, человек во плоти, достойный соразмерной любви! Пожалуй, главные слова в завете Зосимы – «каждый и «всякий»: «каждую песчинку, каждый листик, каждый луч божий… всякую вещь… всякую вещь».  Именно в этом редчайший и, по сути, единственный талант Федора Павловича: «во всякой женщине можно найти чрезвычайно…  интересное, чего ни у которой другой не найдешь». Собственно, этот урок проникновенной, небрезгливой любви к самым «малым сим», которыми гнушаются остальные, и преподносит Федор Павлович: не только своим сыновьям, но и духовному потомству, Серебряному веку, В. Розанову и Д. Мережковскому, с их учениями о святости плоти, о таинстве половой любви. 

Причем начинается все с удивления, чувства глубоко философского, которое, по Платону и Аристотелю, есть начало познания – в том числе, очевидно, и плотского. «Босоножку и мовешку надо сперва-наперво удивить – вот как надо за нее браться… Удивить ее надо до восхищения, до пронзения, до стыда, что в такую чернявку, как она, такой барин влюбился». Удивить – это раскрыть в женщине ее таинственную, влекущую природу, ей самой неведомую, чтобы она удивилась самой себе, сбросила с себя ветхую одежду («дурнушество») и облеклась в новую, манящую, воспрянула к радости бытия.  «…А ведь того только и надо для счастья жизни!»  

Таков «завет» Федора Павловича: блаженны нищие плотью, а значит, их нужно ублажать. «До восхищения, до пронзения», до слезной жалости и страсти.  Федор Павлович как «святоплотец» и воскреситель – предтеча своего сына Алеши. Только совсем не чувствительный к слову и духу Достоевского не услышит в одной из кульминационных глав романа, в «Кане Галилейской», отзвука этого карамазовского завета. Алеша, с глубочайшей тоской и последующим просветлением пережив смерть Зосимы, видит его во сне на небесах. Вот он выходит из скита, где отпевают старца:

«Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю. Он не знал, для чего обнимал ее, он не давал себе отчета, почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков».

«Карамазовское» – это именно исступленная любовь к земле, столь же обильная влагой, слезами, как сама «сыра земля». Не отвлеченная и даже не только сердечная тяга к земле, но желание обнимать и целовать ее, «целовать ее всю». Через Федора Павловича действует эрос всеобщей святости мира и воскресения через земную, даже «земляную» страсть. Сходный образ святости земли и ее живых, «влажных» порождений  находим у другого Карамазова, Ивана: «дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки». Опять перекличка с Зосимой: «каждый листик, каждый луч божий любите… любите растения…»  

Эта любовь к земному – зосимовское в Карамазовых или карамазовское в Зосиме? 

Алеша – плоть от плоти Федора Павловича, причем он рожден от матери, которая стоит в том же ряду «малых сих», обойденных любовью и лаской. Она отзывается на оказанные ей редкие знаки внимания мужа жалким и вместе с тем восторженным смешком, сознанием своего недостоинства и знаком все того же удивления – и стыдливого приятия. 

«…Слушай, Алешка, я твою мать покойницу всегда удивлял, только в другом выходило роде. Никогда бывало ее не ласкаю, а вдруг, как минутка-то наступит, – вдруг пред нею так весь и рассыплюсь, на коленях ползаю, ножки целую и доведу ее всегда, всегда, – помню это как вот сейчас, – до этакого маленького такого смешка, рассыпчатого, звонкого, не громкого, нервного, особенного. У ней только он и был…. Смешок этот теперешний, маленький, никакого восторга не означает, ну да ведь хоть и обман да восторг». 

Все-таки есть восторг и в этом смешке, как изумленном, недоверчивом, а вместе с тем и восхищенном ответе на вожделение мужа. Алеша – дитя этого желания. Он наследует от отца волю к воскрешению жизни, ее прорастанию из самых низов бытия, из «черной земли» (смысл фамилии «Карамазовых»). 

Таким образом, зов к преодолению смерти и земного праха не выделяет исключительно инока Алешу, а проходит через его генеалогию, от отца до младшего сына. Каким бы пародийным ни казалось такое истолкование образа Федора Павловича, оно входит в смысловую перспективу романа, в ту карнавальную игру, которая бросает вызов любому, самому благонамеренному морализму. 

 

Об авторе: Михаил Эпштейн — философ, культуролог, литературовед, лингвист, эссеист. Заслуженный профессор теории культуры и русской литературы университета Эмори (с 1990 г., Атланта, США). Профессор русской литературы и руководитель Центра гуманитарных инноваций Даремского университета (Великобритания) (2012—2015). Автор более 40 книг и 800 статей; его работы переведены на 26 языков. Лауреат Премии Андрея Белого 1991 года, Института социальных изобретений (Лондон, 1995), Международного конкурса эссеистики (Берлин — Веймар, 1999), премии журнала «Звезда» (1999), премии Liberty за вклад в русско-американскую культуру и развитие культурных связей между Россией и США (2000).