Светлана Богданова. Морок леса. Мистический рассказ из цикла "Акри"

 

МОРОК ЛЕСА

Мистический рассказ из цикла «Акри»

Корзина оттягивала руку, но остановиться было невозможно. Марина шла, точно и остро взглядывая под каждое дерево, под каждый куст, палочкой срывала перед собой паутину и той же палочкой ловко раздвигала уже почти пожухлую траву. Пахло прелым, густым, грибным. Земля словно вздыхала под ногами, мох казался сказочным, а в золотистых лучах вечернего солнца кружила редкая осенняя мошкара. Внезапно Марина остановилась. До нее донеслось неясное пение. Смотреть вдаль, туда, где розоватые стволы сосен сдвигались, точно сжимая пространство, было трудно: глаз был нацелен на близкое, на то, что прямо под ногами. И потому казалось, что лес в какой-то зеленовато-лимонной дымке. Марина прищурилась, чтобы получше разглядеть, кто это там ходит, кто поет. Между соснами мелькнуло черное. И снова, и снова. И другое. Должно быть, грибники, подумала Марина и собралась уж было развернуться и пойти в другую сторону, чтобы ни с кем не встретиться и не показать, сколько в корзине. Но что-то заставило ее оглянуться. Пение становилось ярче, сложнее. Слов было не разобрать: они словно превращались в одно сплошное, тягучее о, и это о, как какое-то зыбкое кольцо, взлетало в небеса на мажорной фразе, а потом, тихо планируя, точно осиновый лист, опускалось в тишину леса – на минорной. И только «аллилуйя» после каждого такого взлета и падения укрепляло спетое, воодушевляло певших.

Теперь Марина была уверена: то ходят по лесу монахи, монахи, да только откуда здесь им взяться? Километрах в трех есть Свято-Лужнецкий монастырь, но он женский. Через Оку – другой, Архангельский, и тот – женский. Откуда же здесь монахи?..

И опять мелькнуло среди сосен черное. Теперь Марина не могла оторваться от этого мелькания, разглядеть как следует фигуры она не могла, но ее завораживали колыхавшиеся в такт пению просторные палии, и зеленоватая дымка становилась плотнее, а мелкие насекомые, кружившие в золотистом свете, теперь казались горящими светляками. Марина достала телефон и хотела было сфотографировать это – розовые чешуйки сосновых стволов, почти что изумрудный туман, огоньки светляков, – но телефон никак не включался.

И тут она вздрогнула, потому что палий своим черным крылом едва не задел ее, склоненную над экраном, едва не полоснул по щеке. И отчетливо услышала она над самым ухом густым басом, протяжное:

«Како воспоем песнь Господню на земли чуждей?»

Быстро выпрямилась, обернулась, и сердце зашлось: никого рядом. А пение продолжалось, а свет струился, клубился, горел, и монахи пели, точно сажали все новые деревья, точно вкладывали всю свою силу в плотный тяжелый мох: «Аллилуйя».

Марине теперь казалось все странным. Вспомнились истории о мистическом тумане, который перемещает во времени и пространстве, вспомнились и слова соседки по даче, старой садовницы Ольги Петровны, которая в этих местах родилась, что раньше-то монастырь мужским был, до революции, а потом разрушили его, разворовали… В девяностые возродили, отреставрировали, решили женским сделать. Не знали, сокрушалась Ольга Петровна, что не терпят его стены новых верующих. Тогда эти слова Марине показались чем-то вроде старческой блажи. Хорошо ведь, что монастырь восстановили, да разве есть разница, мужской он теперь или женский. Но позже ей и другой сосед, дядя Толя, весельчак и выпивоха, заправившись, зачем-то ляпнул, мол, плохо они сделали, не должен быть Свято-Лужнецкий монастырь женским, здесь же граница была Московского княжества, и хотя история давно изменилась, да и вообще куда-то вбок пошла, границы никуда не делись. А монахи, служившие здесь, были боевыми, обученными, защищали Москву от врага, поднимавшегося по Оке на север.

Начитался славянского фэнтэзи, решила тогда Марина. Какие еще боевые монахи? Разве у нас, у православных, возможно такое?..

Сейчас все это вспомнилось, и Марине показалось даже, что услышала она какое-то позвякивание в пении: может, то и вервицы монашеские, четки, а может, и клинки боевых монахов. Только что они тут защищают? И где – тут? Когда?.. Мысли Марины путались. Но одна мысль высветилась отчетливо: бежать. Выходить из тумана, стараться ступать туда, где лучше всего видно. Где трава точнее прочерчена, где листья яркие, желтые, красные. Не слушать, не слушать эту вечную «аллилуйю», не искать черных фигур между стволов. Бежать. И шагнула прочь, и еще, и еще, старалась не оглядываться. Корзина стала совсем неподъемной, она словно тянула Марину, словно звала остаться, посидеть на валежнике, отдохнуть в закатном тепле, послушать красивое пение, отдаться и другому звуку, холодному, звенящему. Но у Марины вдруг появились силы отказаться от того, что уже собрано, она резко поставила корзину на мох и двинулась дальше – прочь, прочь.

Солнце все еще золотило лес, хотя теперь он был чужой, незнакомые сосны стояли, кривя длинные шеи, точно цапли, незнакомые кочки покрывал серебристый ягель, тропы все потерялись, земля обнажилась и явила плотный влажный песок. То тут, то там попадались глянцевые шляпки маслят, но Марина уже не желала никаких грибов, она хотела поскорее вернуться на дачу. Запыхалась, точно огромных усилий ей стоило раздвигать деревья, распахивать новые пространства, шагать по спасительным лучам. Теперь она слышала только свое дыхание, взволнованное, и оно даже казалось ей чужим, настолько непривычно, сипло, быстро шептало, клокотало, стучало в виски.

Вечерний свет уже тускнел, и Марине стало страшно еще и оттого, что подумалось: придется здесь ночевать. Однако внезапно стволы расступились, и сквозь них мелькнули белые стены и темные маковки монастыря. Вот он, Свято-Лужнецкий, как теперь отсюда идти до дачи, Марина знала. Выдохнула. Но тут же сердце зашлось от ужаса: на опушке тихо, ласково плескалась вода, омывая жухлую траву, а в воде – темной, чистой, ледяной, – плавали крошечные золотистые листья прибрежных берез. Монастырь стоял посреди этого неожиданного разлива, хотя еще вчера никакой воды тут не было, да и быть не могло: осень выдалась теплая, и не бывает осенью разливов.

Здесь и весной не бывает такого, уже давно не бывает, думала Марина, пытаясь понять, что происходит, откуда столько воды. И опять услышала пение. Только это были женские голоса.

По серебрящейся в сумерках воде стлался нежно-белый туман, пока что тонкие его нити протягивались от опушки до монастыря. А там, возле самых стен, появились простые дощатые лодки. Две, три, четыре… Весла мерно поднимались и опускались, и вода отзывалась на их движения тонким журчанием. В лодках сидели в своих черных одеяниях лужнецкие монахини. Их гордые, прямые фигуры отражались в воде тихой, темной рябью, а нежные голоса стройно тянули на одной ноте, но так, что каждое слово было отчетливо слышно:

«Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни,

от вещи во тме преходящия, от сряща, и беса полуденнаго».

Марина, стоя у самой кромки воды, замахала монахиням, закричала: – Сюда, сюда! – и те, кажется, ее услышали. Но тут же в лесу раздалось другое пение, то монахи продолжали выводить свой псалом:

«Дщи Вавилоня окаянная, блажен иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам».

И Марина вздрогнула, и вздрогнули с ней весла, и вся вода заколыхалась от страшного проклятия.

Направившиеся было к Марине монашеские лодки застыли, а потом переменили курс и стали уплывать от леса, а высокие голоса монахинь все продолжали и продолжали свой точный вечерний речитатив:

«Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему,

яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих».

Но из лесу басом вторили им, спорили с ними распадавшиеся на множество ночных мотыльков, на гальку, на треск сучьев, повторявшиеся «аллилуйя, аллилуйя». Марина заметалась, теперь она понимала, что монахини ее не спасут. Но от кого? От чего? От каких-то монахов, прогуливавшихся в чаще? Она пыталась успокоиться. Почему ее так испугало все это? Туман, незнакомые тропы, черные фигуры певших среди стволов? Подумаешь, должно быть, тоже заблудились, а то и вовсе не местные, выехали за грибами для обители… Но успокоиться не получалось. Марина побежала, перепрыгивая через валежник быстрыми ловкими прыжками, вдоль кромки разлива, туда, где, как ей казалось, монахов не было.

Солнце совсем отошло, небо стало серо-розовым, и свет, исходивший от него, словно припудривал тем же, серо-розовым, туман над водой. И его теперь уже не нити, но широкие, густые ленты тянулись к лесу, клубились, сворачивались, текли – туда, куда как раз стремглав неслась Марина. А что, если туман скроет ее от монахов, а что, если она пересидит здесь до утра, где-нибудь под деревом… Посмотрит на красивый разлив, на звезды. А утром пойдет к дачам, ориентируясь по монастырю?.. В отчаянии Марина шагнула в самую гущу, в клубящийся поток прохлады. Дыхание перехватило, и последнее, что она услышала, было совсем уже поблизости:

«Блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень. Аллилуйя».

Марина зажмурилась. И вдруг все стихло. На мгновение, на долю секунды. И яркое звучание вырвалось к Марине, мир вокруг искрился и слышался привычно: стуком колес дальней электрички, лаем собак, петушиными вскриками из далекой деревни. И близким рокотом квадроцикла. Марина открыла глаза.

– А где грибы? – спросил удивленно дядя Толя, остановившись рядом с ней.

– Не знаю, – слабым голосом ответила Марина и потеряла сознание.

Долго еще на наших дачах говорили об этом происшествии. И гадали, что за монахи встретились в лесу Марине, да какой-такой разлив она видела возле монастыря, ведь вода в наших краях не разливалась уже больше двадцати лет.

Об авторе: Светлана Богданова родилась в Москве 16 января 1970 года. Закончила Литературный институт им. А.М.Горького. Автор книг: «Предвкушение» (1996), «Возможное начало» («Арго-Риск», 1997), «Родство с предметами» («Автохтон», 1999), «Ностальгический газ» («Стеклограф», 2018), «Сон Иокасты» («Стеклограф», 2018), «Москва мистическая: Встреча с волшебником» («Амрита-Русь», 2021), «Свободный человек» («Т8 Rugram», 2023), «Клуб сочинителей эротики» («Стеклограф», 2023), «Москва мистическая: Книга бессмертных» («Амрита-Русь», 2024), «Ночная прогулка» («Стеклограф», 2024), «Четыре ангела» («Амрита-Русь», 2024). Участвовала в культурном проекте ГМИИ им. Пушкина «Мир чувственных вещей в картинках» (1998). Лауреат премии журнала «Новое литературное обозрение» за лучшую малую прозу в рамках Тургеневских дней в Москве (1998). Лауреат специального приза «За изящную словесность» в рамках конкурса им. Даниила Хармса под руководством Марии Семеновой (2017). Автор многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Новая Юность», «Новое литературное обозрение», «Знамя», «Октябрь», «Кольцо А», «День и ночь». 

Светлана Богданова. Несколько миниатюр

 Буквально пепел, сэр

Он спешил в лабораторию, туда, где теперь должны были ждать его свитки. Черные, обгорелые, как огромные угли размером с человека, как трупы. Ему предстояло медленно очищать их от гари, разворачивать, распрямлять, делать так, чтобы хотя бы что-то можно было сфотографировать, хотя бы что-то запечатлеть — из того, что должно было развалиться, рассыпаться в прах. 

Перед его мысленным взором возникли кадры из «Собаки Баскервиллей» — там миссис Берримор, рыжая, бесцветная, но очень болтливая, выкатывала свои блекло-голубые глаза и шептала: «Буквально пепел, сэр». Буквально пепел, сэр, — повторял он про себя эту фразу из старого фильма, когда шел по улице. Было еще пустынно, город не проснулся. Прохлада окутывала дорожки парка, фонари все еще светили. Кроны деревьев взволнованно качались. Кажется, Яндекс обещал сегодня грозы. Ничего удивительного. Такая тревожная атмосфера. 

Но ему не было тревожно, его завораживала перспектива стать первым, кто спустя столько веков развернет эти свитки, достанет из них древние тексты, древние смыслы. Задумается об авторе, который погиб во времена извержения старого и знаменитого вулкана. 

В лаборатории он сразу надел халат, взял перчатки и маску. На эти угли нельзя ни дышать, ни тем более чихать. Полная стерильность, полное спокойствие. Ветви стучат в окно, светает. Он аккуратно, кисточкой, смазывает обугленную поверхность свитка и ждет, когда черный панцирь размокнет. Медленно продвигается к сердцевине, снимая слой за слоем, фотографируя, фиксируя на камеру, орудуя тонкими, цепкими, сложными инструментами. Просвечивая каждый свиток насквозь, подглядывая в текст через туманные взвеси времени. Греческие буквы, ничего удивительного, он знал древнегреческий. Не так, конечно, как сами древние греки, но на уровне университетских семинаров — вполне. Что будет, если вчитаться? Пропустил ланч, ничего не замечал вокруг. Кто-то пришел, присоединился к нему, но для него все это было неважно. За окном полыхнуло, раздался грохот, задрожали стекла. Полил дождь. И в этот момент как раз одна частичка свитка отошла от другой, буквы стали расслаиваться, колоться, прыгать, и он не выдержал. Отвернулся. Снял перчатки. Потер глаза. Воздух вокруг словно бы дышал вместе с ним, бился, сокращался так же, как его сердце. Он подождал. Странное состояние не проходило. И тогда он снова надел перчатки и повернулся к свитку. На серо-коричневой поверхности проступали слова, буквы греческие, а текст — русский. Он замер. Прозрачное вокруг пульсировало. И в этом густом и живом он громко и отчетливо прочел вслух то, что было написано на свитке: «Буквально пепел, сэр. Буквально пепел». 

Лодыжек нежных свет

Я вижу Татьяну, седые, но густые волосы едва касаются плеч, челка до середины лба, эту прическу она называет «египетской». В цветастом платье на кокетке, сквозь складки угадывается крупная грудь, широкие бедра. На ногах — почти мужские босоножки. И еще украшения. Татьяна живет на даче все лето, и все лето, даже когда занимается прополкой в огороде, носит украшения: крупные, серебристые браслеты, колье, серьги. Только кольца снимает. Но едва видит, как кто-то идет к ней в гости, сразу же судорожно ополаскивает руки и надевает кольца — словно ее застали в нижнем белье, и ей нужно срочно накинуть халат. 

Я захожу в калитку, шагаю по заросшим плиткам прямо к кухне, и Татьяна тут же принимается варить кофе, хотя знает, что я его не пью. Курит, выкладывая пачку и зажигалку на середину стола, чтобы, если вдруг я решу впервые, должно быть, лет за двадцать, закурить, мне было удобно. 

Смеясь, рассказывает о тле, о кузнечиках и клубнике, а потом читает наизусть собственные стихи. Пьет кофе, затягивается сигаретой, выпускает дым колечками, задрав лицо к небу. Ее крупные серьги звенят. Вокруг — старая веранда, по столбам ползет девичий виноград. В зеленой глубине сада зреют яблоки и крыжовник. 

— Мой дикий виноград, ты юн, как я когда-то, — декламирует Татьяна и стряхивает пепел, сверкая широкими серебристыми кольцами. Я слушаю. Мне нравится ее низкий прокуренный голос. Было бы лучше, если бы она пела джаз. Но я не могу ей этого сказать. Приходится слушать стихи. — Лодыжек нежных свет, — заканчивает она стихотворение. Глядит на меня вопросительно и снова затягивается.

— А можно водички? — умоляю я. Она кивает и идет за водичкой. Приносит стакан, ставит его передо мной, я слышу позвякивание крупных браслетов. Снова садится, поправляет массивное колье, напоминающее сокровища туарегов. И все еще вопросительно смотрит на меня. Я благодарю ее и начинаю жадно пить. 

— Ну как тебе мое новое стихотворение? — спрашивает Татьяна. Я допиваю воду. Отступать некуда.

— Романтично, — говорю. 

— А как тебе рифма «цветок-никто»? — подсказывает мне Татьяна.

— Очень небанально, — подхватываю и снова замолкаю. — Мне кажется, вам пора публиковаться, — после паузы.

Она отмахивается и улыбается. И снова идет варить кофе.

Я твоя мышка

Асфальт, кирпичные дома, маленькое кафе с пластиковой мебелью, выставленной даже в мороз снаружи. На фоне снега эта мебель выглядит обветшалой и не слишком белой. За столиком сидит хозяин в светло-коричневой дубленке, в дорогих меховых ботинках, смуглый, полный, с длинным гладким лицом, и курит сигару. Дым выпускает редко, в основном, жует табачный лист, мочалит его, посасывает. Цокает языком: вкусно. Потом смотрит на женщину, которая тщетно пытается обыкновенным желтым веником смести налипший на плитку снег, и произносит с легким акцентом: 

— Как я люблю эту улицу!

Женщина распрямляется и оглядывается, словно не понимая, что здесь можно любить. Кирпич, редкие сонные деревья, машины, которые под постоянно падающим снегом теперь уже напоминают сугробы на колесах, зеленую гнутую ограду: круги, вертикальные и горизонтальные прутья, если вообразить себе, что это не просто узор, а буквы, можно прочитать бесконечное: «ЮНОНАЮНОНАЮНОНА». 

— Она такая сладкая для меня! Ох, так бы и съел ее! — продолжает хозяин кафе. Теперь взгляд женщины скользит по его дубленке, по сигаре, которую он жует. 

— Я твоя мышка, — словно во сне, напевает женщина. — И я тебя съем.

Внезапно хозяин встает и потягивается — так, словно вокруг нет ни снега, ни мороза, словно он сидит где-то в тепле под абрикосовым деревом, разморенный, согретый, и так ему лениво и славно. Потом топает ногами, отряхивая налипший на ботинки снег, и заходит внутрь кафе. Женщина снова оглядывается. Ничего не изменилось: все та же улица в спальном районе, те же кирпичные дома, те же деревья, тот же снег. Внезапно она обнимает веник так, словно это очень дорогой ей человек. И даже целует его тугую желтую соломенную ручку. И тут улица начинает медленно поворачиваться. А затем — все быстрее, быстрее, закручивается дугой, спиралью. В центре этой спирали стоит женщина с веником и смотрит на размазанные краски: белое, грязно-белое, рыжеватое. У нее явно кружится голова. Она прикрывает глаза и шепчет:

— Я твоя мышка. Я твоя мышка, господи, я твоя мышка.

Кручение останавливается. Свет как будто гаснет. Женщина открывает глаза и видит над стеклянными небесами гигантскую руку, которая ставит этот мир на место. Снег продолжает сыпать. Дома, деревья, машины, кафе с пластиковой мебелью, — все вернулось, больше ничего необычного. День продолжается. Женщина снова целует веник и чувствует умиротворение.

Люди-брошки

Когда проводишь время на даче, почти не видишь по-настоящему живых людей. Те редкие путники, которые проходят мимо нашего участка, больше похожи на старые советские украшения из ларька с надписью «Табак»: милые брошки, их невозможно забыть. Вот бредет смородина — помахивая мутно-зелеными листьями, гроздь красных полупрозрачных ягод пронизывают солнечные лучи, и превращаются в блики на проселочной дороге, странные блики, витражные, готические. В сущности, эта брошка, вернее, эта женщина-смородина, которая явно отправилась на прогулку в наш сосновый бор, действительно очень религиозная, но я заметила это только теперь, хотя видела ее много раз. Женщина-смородина устремлялась бы в небо, как шпиль, если бы можно было ее поставить на ноги. Но она не в силах стоять вертикально, она ползет, шурша своими пластиковыми листьями, и косит рубиновым глазом в мою сторону. А вот — янтарный паучок с лапками из крученой проволоки. Как не обрадуешься такому, даже если не любишь паучков, этот — желанный, хочу, хочу. Малыш бочком пробегает за женщиной-смородиной, и его желтое тело кажется тягучим и сладким, точно мед. Теперь я понимаю, что эта парочка идет на озеро, им жарко, они собираются купаться. Через несколько часов они возвращаются — в каплях воды, изнеженные, смородина и паучок, теперь они больше смахивают на прошлогоднее варенье из айвы. Но вот — в совершенно другую сторону — шагает строгий коричневатый желудь в темной панаме, еще одна брошь из ларька, помните? Мужчина-желудь проверял, не появились ли в лесу грибы. Нет, еще не появились. Он машет мне сачком, в котором застряли кусочки запретного мха: ловить мох в наших местах нельзя, и я отворачиваюсь, чтобы мужчина-желудь не смутился. Солнце клонится к закату. Табачный киоск закрывается. Продавщица накидывает на плечи шаль, берет авоську, там — бутылка кефира с крышкой из завораживающе розовой фольги, упаковка круглых булочек за двенадцать копеек. Продавщица вешает на дверь киоска большой замок и отправляется домой. 

Ночью ни одно украшение не проползет мимо нашего участка. И только дикие звери в венках из целебных трав танцуют за оградой. 

Об авторе: Светлана Богданова – поэт, прозаик. Родилась и живет в Москве. Закончила Литературный институт им. А.М.Горького.  Автор книг: «Предвкушение» (1996), «Возможное начало» («Арго-Риск», 1997), «Родство с предметами» («Автохтон», 1999), «Ностальгический газ» («Стеклограф», 2018), «Сон Иокасты» («Стеклограф», 2018), «Москва мистическая: Встреча с волшебником» («Амрита-Русь», 2021), «Свободный человек» («Т8 Rugram», 2023), «Клуб сочинителей эротики» («Стеклограф», 2023). Лауреат премии журнала «Новое литературное обозрение» за лучшую малую прозу в рамках Тургеневских дней в Москве (1998).  Лауреат специального приза «За изящную словесность» в рамках конкурса им. Даниила Хармса под руководством Марии Семеновой (2017).  Автор многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Новая Юность», «Новое литературное обозрение», «Знамя», «Октябрь», «Кольцо А», «День и ночь» и т.д. В июне 2000-го года роман «Сон Иокасты», опубликованный в журнале «Знамя», был назван критиками «лучшей большой прозой месяца» (журнал «Итоги»).