Показаны сообщения с ярлыком эссе. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком эссе. Показать все сообщения

среда, 4 ноября 2026 г.

Леонид Костюков. Невозможная котлета. Эссе

 

Леонид КОСТЮКОВ

НЕВОЗМОЖНАЯ КОТЛЕТА

Эссе

Есть такой анекдот-диалог:
– А это что еще за рожа?
– Зеркало, товарищ министр.
– Знаю, знаю. Тарковский.
Вот стоит только ляпнуть про поэзию как искусство невозможного, сразу в ответ: знаем, Адамович. Да. Или нет. Или не совсем. Я много лет бойко пересказывал базисную статью Георгия Викторовича, пока мне не намекнули, что я излагаю скорее что-то свое.
Вкратце.
Нормальная котлета есть. В московском сетевом кафе нам с вами подадут именно ее. В вокзальном буфете вдали от столиц – что-то более кустарное, может, и вкуснее. Но у нас так или иначе есть образец.
Нормального стихотворения нет. Оно возникает и обособляется в том числе благодаря нарушениям (несуществующей) нормы. Ну, да – вдохновение, особое состояние, не присущее автору имманентно (это такое слово). А если плюнуть на эти утомительные тонкости, в кадр попадают десятки тысяч поэтов, бодро извлекающие из мозгов миллионы стихов в год. То есть либо искусство невозможного, либо искусство возможного, середины нет, третьего не дано. А пока мы все делаем понятный выбор при понятном условии, приглядимся к процессу книгоиздания.
Издать книгу на бумаге никогда не было так легко. Цена вопроса – нормальная кофемашина. Без выпендрежа, конечно, еще дешевле, но так как все мероприятие идет по ведомству выпендрежа в хорошем смысле слова, то давайте цветную обложку.
Что может быть легче? Правильно – интернет-издание. Захотел, отобрал тексты… да вот книга и готова.
Для сравнения – при большевиках было три издательства на Москву, запредельными тиражами (с такими же гонорарами) публиковались Ваншенкин, Долматовский и Щипачев; такими же тиражами не публиковались Бродский, Аронзон и Вс. Некрасов. Молодому поэту оставалось утешаться компанией, в которую он попадал заочно и автоматически.
А вот сейчас я скажу ровно то, что скажу. Советское книгоиздание, сводящееся к череде невозможностей, хорошо отражало базовую невозможность поэзии. А сегодняшнее книгоиздание-лайт – модель бытования возможной поэзии. Безразмерность и доступность как снаружи стихотворения, так и внутри.
И что? И (см. выше) ничего. Просто наблюдение. Без оргвыводов.


Об авторе: Леонид Костюков — прозаик, поэт. Окончил МГУ (1981) и Литинститут (1989). Автор 5 книг прозы, 2 книг стихотворений, двух учебников (по журналистике и логике), книги «Киностолица» про образ Москвы в кино, «Книги избранных рассказов, стихотворений и мемуаров», а также более 100 публикаций в периодике стихов, прозы и критики («Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Арион», «Воздух», «Интерпоэзия», «Крещатик», «Новый берег», «Формаслов» и т.д.). Переводился на английский, французский, польский, испанский, сербский, иврит. Вел мастер-классы по поэзии и прозе в Москве, Петербурге, Ростове-на-Дону, Таганроге, Перми, Новосибирске, Саратове, Тольятти, Вологде, Одессе. Член жюри, эксперт, лауреат и финалист нескольких литературных премий. Живет в Москве.

понедельник, 18 ноября 2024 г.

Александр Зайцев. А это точно проза? Мини-руководство для наивного библиофила

 


Вот человек: не литератор, не критик, но любит читать. Со школы ему нравятся, допустим, Дюма и Булгаков. Он посещает книжные магазины и сайты, следит за новостями о литпремиях, реагирует на рекламу издательств и даже заглядывает в толстые журналы. Ну и читает, соответственно, то, что ему там предлагают, и в целом радуется. От этого ему по-интеллигентски хорошо. 
Только иногда у него появляются сомнения: уж не (само)обман ли... не второй ли свежести осетрина... Что-то такое.
Давайте поможем исполненному добрых намерений, но наивному библиофилу немного разобраться.
В любом явлении есть десятки или сотни особенностей, сторон, мелких и крупных элементов, компонентов и так далее. Некоторые из них основополагающие, а некоторые – второстепенные или необязательные. Основополагающие отличают рассматриваемое явление от других.
Представим себе инженера-строителя, которому мы задали вопрос о том, что такое дом. Он обстоятельно рассказывает об обоях, плинтусах, выключателях, кондиционерах. Более того, говорит, что есть разные виды обоев, выключателей и т.д. Упоминает о чем угодно, имеющем отношение к дому, только не упоминает о фундаменте, стенах и крыше. И вроде бы перечисленное тоже важно, но наше доверие к специалисту подорвано.
Или спрашиваем у фармаколога: как устроена таблетка от головной боли? Фармаколог рассказывает, что таблетка эта желтая и круглая, что она состоит из крахмала, талька, красителей и вкусовых добавок... А как же действующее вещество, без которого это не лекарство, а крахмал, тальк, краситель и подсластитель? – А про действующее вещество фармаколог не говорит, – может, оно для него не важно, может, он о нем не знает, а может, в его таблетках его и нет. Но тогда, повторю, это пустышка.
Отличие приведенных примеров от того, что мы хотим обсудить, в наглядности: наличие фундамента и стен у дома или действующего вещества в лекарстве как главного в них, без чего они не дом и не лекарство, – вещи, понятные на поверхности, здесь все очевидно.
С прозой сложнее, поэтому почему бы нам не пойти по пути отрицания. Так сказать, апофатики. Давайте позадаем вопросы: чем проза не является? К чему не сводится? Что в ней не обязательно?
Как бывает с отрицательным мышлением, в итоге рискуем остаться ни с чем, – так же, как человек, живущий со знаком минус, решающийся умственно сбросить с себя титулы, звания, должности, награды, деньги, имущество и т.п., рискует осознать, что он ноль. (Спойлер: у нас все будет хорошо).
Итак.
Есть ли гарантия, что то, что издано или распечатано на принтере с подзаголовком «рассказ», «повесть», «роман», с фразой «современная проза» на авантитуле, ими являются? – Очевидно, нет. Как гласит народная мудрость, на заборе тоже написано.
Вещь напечатана в толстом журнале. Стало быть, проза? – Не всегда: вкусовой или конъюнктурный выбор редактора. А редактор может быть как наш инженер или фармаколог. Да и сколько их всего…
Вещь напечатана в мега-издательстве. – Печатают в основном то, что продается (капитализм, не забываем), то, что надо продвинуть ради пропаганды своих/начальнических идей, то, что понравилось редактору. А всмотримся опять в редакторов... Среди которых, безусловно, есть чудесные люди.
В продолжение предыдущего: опубликованное в огромных издательствах массово читают. – Еще бы. Что ж еще читать. 
Вещь получила премию. – Вглядимся в членов жюри (среди которых попадаются чудесные люди). Плюс возможное кумовство. Плюс смотри выше о капитализме и пропаганде. Яхина, например, была в одном коротком списке с Даниловым.
Уважаемость автора в тусовке. А это что значит? – Завсегдатай. Общительный. Имеет приличные взгляды. Ведет круглые столы и посещает фуршеты. Много лет в какой-нибудь редакции. Понятно, впрочем, что «он свой» или «он друг» не равно «он талант».
Мудрые философские мысли? – Приятно, если они в прозе есть. Но они есть и в философии. Получается, проза дублирует роль философских трактатов?
Психология? – Она есть в книгах по психологии, психоанализу и т.п.
Обучение добру? – Для этого существуют проповеди, заповеди и выступления лидеров нации. Если бы это было в прозе (и вообще в литературе) главным, в чем бы была ее уникальность? 
(Чехов – Суворину: «Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня давно уже известно».)
Искренность, интимность? – Тут победят всякого рода исповеди, дневники и автобиографии. 
Политическая заряженность и общественная актуальность? – Это найдется в каждом утюге: журналы, газеты, ТВ, соцсети и т.д. (Пассажи о Пражской весне – самые слабые места в романах Кундеры. Но мы не узнали бы с вами никакого Кундеру, не будь у него антисоветской «повесточки». Не было бы без нее и нобелевских лауреатов Пастернака и Солженицына, Алексиевич и прочих борцов за демократию в странах Центральной Африки.)
Сочность описания, юмор, изящество фраз, лаконичность, стилистика вообще, меткость наблюдения? – Все эти хорошие вещи могут быть где угодно – у журналиста, стендапера, тамады. Этим вещам (кроме юмора), кстати, можно научить. Им, собственно, и учат на большинстве семинаров прозы, ведущие которых постигли дзен.
Что остается? Или проза – просто ловкая компиляция перечисленного? – Остаются две неназванные вещи: (1) ощущение подлинности вымышленного, живости персонажей, иногда квалифицируемое как «чудо», (2) неожиданное (порою и для самого автора) понимание на стыках мелочей чего-то такого о жизни, о чем не расскажут в самом умном философском сочинении, невыразимого ни через какой другой текст.
Если хотя бы одна из этих вещей есть – перед нами проза.
Здесь нужны примеры. Их, слава Богу, много, но выберем что-то короткое: повесть Маркеса «Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке» и рассказ Чехова «Свадьба».
Повесть Маркеса удобна: в ней есть одно конкретное место, в котором (по словам многих читателей) происходит необъяснимое. В повести этой все великолепно, но в том отдельном абзаце происходит нечто необычайное.
Если произведение вам не знакомо, можете провести эксперимент: отложить эту статью и прочитать. 
...
Да, это в конце, там, где герой убивает бабку, – бьет ее ножом в горло. Когда Маркес пишет, что из горла старухи пошла зеленая кровь. Отчего бы вдруг? – Но в эту кровь верится больше, чем в реальность. 
Иногда живость работает по совокупности: одного чудесного места нет, и написано вроде бы безыскусно и о мелочах, о не особенно интересных событиях.
В «Свадьбе» Чехова описана ординарная провинциальная свадьба небогатых горожан. Подряд, как в кинохронике, Чехов воспроизводит происходящее, и никаких размышлений, мудрствования, двойного дна. Жених и невеста, родственники, подвыпивший отец невесты… 
А в конце, по отзывам многих читателей, их душат любовь и нежность к этим нелепым, простым, смешным и почему-то таким родным людям, ушедшим, которых никогда больше не будет. Каким-то образом у Чехова получается такой надмирный взгляд на них. Хочется плакать. 
В этом рассказе приподнимается завеса тайны жизни, всего ее строя, и от этого больно и сложно, но теплоты и благодарности больше, чем горечи и сожаления.
Подведем итог. Разговор здесь шел о том, на каких основаниях можно считать, что такие-то пишущие люди, при всех различиях между ними, все-таки находятся в одном поле, а такие-то – в другом.
Проза как широкое явление имеет ядро и периферию. Если взять того же Чехова, большая часть его газетно-журнальных публикаций, особенно ранних, – зарисовки, анекдоты, репортерство. Но Чехова не было бы как Чехова без поздних рассказов (именно рассказов, не новелл и анекдотов), в которых есть эта живость и/или неожиданное понимание через ворох повседневного чего-то глубокого, тайного и всеобъемлющего (причем иногда даже чуть больше, чем о жизни), о чем по-другому, кроме как через этот рассказ, не рассказать.
Ядро значительно меньше периферии. Но это и есть та подлинная проза, без существования которой проза в целом заслуживала бы не больше внимания, чем фейсбуковские*  заметки.



 * Продукт компании Meta, признанной экстремистской в Российской Федерации. 


Об авторе: Александр Зайцев – прозаик, лингвист, переводчик, кандидат филологических наук. Родился в 1979 году в Ставрополе. Лонг-лист премии Дебют–2005 (короткая проза). Автор книг «Старое общежитие» (2009), «Тектоника» (2012), «Убежище Бельвью» (2020). Публиковался в журналах «Формаслов», «Новый берег», «Крещатик», «Дружба народов», «Волга».


вторник, 6 августа 2024 г.

Елена Янушевская. Экскурсия в рай. Сны, стихи и воспоминания



Иногда мне кажется, что жить для меня – быть автоматом по выработке определенной энергии. То есть я – человек-машина. Машина, вырабатывающая сильные чувства и сильные впечатления, перетекающие в мысли и эстетические образы. 1 октября 1980 года меня спустили с конвейера и после завершения настроек к 15-летнему возрасту процесс запустился по полной. С тех пор бытовые декорации меняются – суть остается неизменной: устойчивое чувство счастья мне дает только момент аутентичного, то есть в согласии с собой, духовного действия. И никакого другого личного триумфа мне не предусмотрено. Мирись с этим, Лена. Жизнь может быть и такой. А в конце тебя просто отключат. Останется какое-то количество выработанных смыслов, облаченных в слова. Т9 подсказывает: «оплаченные слова». Да-да, только я буду знать, чем оплачены эти слова. А вы не узнаете. Стиральная машина стирает. Облака плывут. Деревья шумят. Печень работает. Поставки в космос продолжаются. Но ты не станешь счастливее. И лучше тоже не станешь. Ну, и ладно. И так хорошо.
Но вот что мне действительно не дает покоя, так это внезапное осознание, что точно так, как со смертью исчезнет мое физическое тело, исчезнет и реальность моих снов. А ведь часть из них на протяжении многих лет я помню так же ярко, как события из моей «дневной», так называемой «настоящей» жизни. На основе снов не принято писать рассказы и другие литературные сочинения, хотя лично мой опыт сновидения обогащали подчас радикально. Жизнь во сне – полноценная, и для меня очень увлекательная, сюжетная линия моего бытия. 

***
 
Вот например. Помню, как вчера, то утро, когда я проснулась с чувством тихого триумфа: диссертация дописана, на днях – вторая предзащита. Работала я с вдохновением, хотя в той своей версии была и безголовой, и не контролируемой научным руководителем, полагавшей: «И так сойдет».  Передо мной стояла ближайшая цель – получение корочки кандидата. Над будущим я не задумывалась.  Хотелось только одного, чтобы все уже закончилось.
За время между пробуждением и погружением в ночной сон со мной тогда произошло следующее. Теплым летним днем по зеленой траве я спускаюсь к озеру, которое виднелось в просвете между густо растущими камышами. Картинка на экране моего сознания была очень яркой. Синяя вода, изумрудная трава, салатовые стебли камышей, прозрачно-голубое небо. Тихо, безмятежно. Все совершенное, каким не бывает в земной жизни. Подхожу ближе: у самой воды спокойный и величественный, слегка отливая золотом в солнечном свете, сидит лев. Рядом – благородно выгибает шею белоснежная лошадь. Похоже, этот мой сон был маленькой экскурсией в рай. Несколькими годами позже, когда мне стал доступнее Интернет (годок-то был 2006, допотопный), я нашла сонник и вычитала, что лев – символ победы, белая лошадь – духовного благополучия.
Погруженная в «экзистенциальный процесс», счастья своего я на тот момент не понимала. Мне даже в голову не приходило, что в те дни я вступала на главный путь своей жизни и, по большому счету, сложившийся как-то без моего сознательного участия, он оказался светлым. Как излучение с неба, проливавшееся на озеро с ярко-синей, слегка покрытой легкой рябью водой. Много лет спустя, году в 2020-м, в квартире моей бывшей свекрови я взяла с полки Библию и открыла наугад, задав вопрос, для сверки с компасом, в чем мое жизненное предназначение. Открылся Новый Завет с таким текстом: «Распространяй истину, пока на то есть воля Бога». Я потеряла этот фрагмент в своих записях и не могу воспроизвести его точно.
 
***
 
Еще один поразительный сон, который я не могу забыть, связан с проживанием в то же время одной глубокой эмоциональной связи. Сюжет сновидения помню плохо, хорошо помню ощущение, которое оно вызвало. Странное. Необъяснимое. Мне снилось, что мы летим над землей, как будто даже у нас есть крылья. Куда летим, зачем, почему? Под нами проплывают на небольшой высоте леса, реки, потом город, мы летим на высоте примерно девятиэтажек, можно рассмотреть детали построек, но людей ни души, как будто мир был специально опустошен для нашего полета вдвоем.
Был ли мне приятен этот полет? Нет, он вызывал у меня эмоциональное напряжение. Вместе с отчетливым ощущением приятного движения по воздуху я испытывала и чувство досады. Это была напомнившая о себе тоска по волшебному полету, гениально озвученному Шнитке, по отрыву от земли, который был так возможен, но остался несущественным, и одновременно – неприязнь к тому, кто, спустя 10 лет с момента нашей последней встречи, этот персонаж вовлекал меня в память о себе, когда желание летать с ним во мне уже давно умерло. Откуда-то взялся опять, летит, высоко, я рядом с ним, захваченная в движение непонятно куда. это было неуместная реплика.
Еще раз его вторжение в мою жизнь мне пришлось пережить в сновидении, ставшем основой для одного моего стихотворения.
 
С ПЯТНИЦЫ НА СУББОТУ
 
По воде, похожей на опал,
воздух в мелкой лодке проплывал:
по белесо-розовой воде,
тихо-тихо, плыли мы нигде,
 
проходя сквозь сон, короткий сон,
безмятежно, точно в унисон
без одежд легли вдвоем на дно
белой лодки – было нам дано
 
плыть, обняв друг друга, по реке,
замолчать, дышать, рука в руке,
и текла зеркальная вода,
будто не причалим никогда.
 
Чувство безмятежности, которое плыло вместе с нами в той лодке, было следствием полной остановки диалога. К тому моменту я забыла о существовании этого человека, поэтому безмолвное общение во сне вызвало у меня еще и оттенок удивления.
 
***
 
Из любовной тематики также примечательна пара историй. Мне семнадцать. Я уехала в Москву, и меня предал моя первая любовь. Мне надо было учиться, ему не терпелось размножиться. Мужчина выбрал не меня из соображений самосохранения. Как многие мужички, к сорока Ф. приобрел стремное состояние осторожного, рационального пескаря. Через год я видела его во сне плывущим в огромной грязной луже, луже-озере с коричневой вязкой водой. Я шла по краю этого пугающего болотца параллельно его движению в нем и вытерла слезы его рубашкой. В 2015 году он умер. Жаль, конечно. Как бы то ни было, этот человек меня любил. В своем выборе он ошибся, задуманное не воплотил, чем Господь по сей день испытывает меня на предмет низменного злорадства, которому мне трудно не поддаваться, даже осознавая, что в той истории все, что случилось, было к лучшему. Я не соединила с этим человеком свою судьбу, но обрела себя.
 
***
 
В мае 2022 года я шла по слегка затемненной комнате и видела в открытую впереди дверь небольшой старинный балкончик над садом. Балкон с ажурной кованой решеткой располагался невысоко (похоже на второй этаж или высокий первый) и утопал в кустах сирени. Большой цветущий куст, как беззвучный водопад, опускался откуда-то сверху, сияя светло-лиловым цветами под куполом высоких деревьев. Ветка, покачиваясь, тянулась, как призывающая рука, внутрь кухни. Я сделала шаг через невысокий порожек и вышла из комнаты на зов зеленого водопада. Куст рос левее от балкона. Сочные соцветия светились нежно и немного избыточно. Меня накрыла волна неземного блаженства. Такого, которое я, пожалуй, не ощущала никогда. Иначе я бы не запомнила этот сон. С момента моего пробуждения мне довелось пережить много горечи, так много, что, кажется, я больше не смогу испытывать нечто подобное даже во сне. Сладостное волнение, смешанное с устремленностью в будущее, в котором, казалось, меня ожидало необычайное эмоциональное счастье.
В соннике было сказано, что сирень означает бурное оживление чувств. В материальном мире оно пронеслось совершенно бесплодно, зато вывело на новый уровень мою любовную лирику. Про сирень в этом контексте я так и не написала. О несбывшемся гениально высказался любимый поэт.

***
 
Словом высказать нельзя
Всю любовь к любимой.
Ветер движется, скользя,
Тихий и незримый.
 
Я сказал, я все сказал,
Что в душе таилось.
Ах, любовь моя в слезах,
В страхе удалилась.
 
А мгновение спустя
Путник, шедший мимо,
Тихо, вкрадчиво, шутя
Завладел любимой.
 
Думая об этой истории, вспоминаю свою покойную тетку. Тетка рассказывала об одной своей товарке. Назовем ее Дульсинеей. У Дульсинеи было много поклонников, но, как говорила моя тетка, поставь перед Дуней всех их в шеренгу, по непонятным причинам она выберет из них убожество. Убожество в конце концов ее утопит в местной речке. Почему я вспоминаю о той несчастной, кстати, весьма красивой женщине. После вакцины от рака нужно изобрести еще две. Для женщин вакцину, которая предупреждала бы влюбленности в химер и вурдалаков. Для мужчин – вакцину, блокирующую зарождение идей, что каждая женщина, которая видит в этом мужчине возможного любовника, грезит об объединении с ним в общий материальный мир. Пора признать: на разных этапах своей жизни женщина может хотеть от разных мужчин разного.
Что еще интересно. Частенько мужичины плачутся, что дамы выбирают менее утонченных и более практичных. В своей «Исповеди» об этом написал, к примеру, Руссо. Обширный антропологический опыт доказывает, что ситуация эта абсолютно симметрична. Перед человеческой пошлостью все равны, независимо от пола. Почему выбирают не тебя? Или почему тебя не выбирают? Потому что любовь в принципе неудобная штука. По сути, как и сновидение, она представляет собой измененное состояние сознание, является тяжелым трансформирующим опытом. Тяжелым, потому что сверхчувствительный, реагирующей на крайних эмоциях человек невыносим ни для самого себя, ни для другого. Как у всякого необычного состояния, у этого тоже есть свое практическое «применение». Иногда от любви появляются на свет новые люди. Но не у всех. По итогу снов, стихов и гормональных всплесков я пришла к выводу, что нужно просто принять факт и успокоиться. Способность влюбляться до одурения, кстати, тебе тоже даны не в личное пользование: все для дела. На этом топливе делаются самые необычные открытия об этой жизни, которые просто так не пришли бы в голову «нормальному» человеку.
 
***
 
Ощущение проницаемости, призрачности границы между миром материальным и нематериальным, посюсторонним и потусторонним, областью сна и реальностью бодрствования, фантазии и факта оформилось у меня еще в детстве. Мою бабушку по материнской линии вполне можно назвать визионером. О ее необычных снах я знала лет с двенадцати, бабушка рассказывала об этом без тени суеверного страха, как о чем-то естественном. На протяжении жизни к ней во сне приходила моя прабабка, умершая за год до моего рождения и рождения моего двоюродного брата Димы, с которым мы пришли на свет с разницей во времени в два месяца. Прабабушка приходила к дочери, чтобы предупредить ее о тяжелых событиях – болезнях или потерях в нашем роду по линии отца. Вместе с тем я не склонна предавать подобным явлениям мистический смысл, понимая их как «визиты с того света». Существует философская концепция, согласно которой в общемировом пространстве хранится информация о прошлом, настоящем и будущем, и наш мозг способен ее получать. Его возможности до конца не изучены, а все неосвоенные научно человечество склонно оттеснять в область «мистики и магии». Между тем реальных объяснительных знаний, не переплетающихся с домыслами и фантазиями, очень мало. Факты есть. Объяснений нет.
 
***
 
Но иногда сны имеют и метафизический подтекст.
Весной 2013 года я увидела сон о космической черепахе. Это было в первые месяцы после моего переезда в свою квартиру. Человеку, не испытавшему на себе всей унизительности мытарств по съемным (Т9 вписывает: темным... Да! Да! Да! Темным и стремным) комнатам эконом-класса, будет сложно понять, что такое обретение своей «крепости». Когда перевозчики выгрузили по центру большой комнаты несколько сумок, весь мой скудный аскетический скарб, на меня нахлынуло чувство, какое, наверное, посещает зека, отмотавшего 10 лет на зоне. У меня начиналась совершенно другая жизнь. Ничего не зная о символике черепахи как о символе женского благополучия, я заказала для отделки ванной плитку с панно в виде серебряных черепах. В подземном переходе на железнодорожной станции меня подкарауливали карликовые черепашки. Они плавали в большой стеклянной емкости, и от покупки меня удержала только мысль о моем тогда еще живом коте Иммануиле. С ним черепашкам в первый же день пришел бы конец.
Что происходило во сне. Огромная черепаха с красновато-бежевым панцирем плыла в открытом космосе, я смотрела на нее откуда-то сверху с ощущением полного отсутствия гравитации. За черепахой виднелся земной шар. Я видела Землю такой, как она выглядит на фотографиях из космоса. На черном бархатном фоне. С красивыми цветными разводами на поверхности.
В течение года после переезда в свое жилье я вышла замуж по любви, муж был хорошим, пока мы не выросли друг из друга, как дети вырастают из своих одежек. Наши отношения не переродились, как это бывает в лучшем случае, а иссякли за долгие годы расточительно интенсивного энергообмена. Так бывает в жизни. И это не самое страшное, что в ней бывает.
 
***
 
Обычно сны запоминаются по двум причинам. В силу реалистичности переживаемых в сновидении чувств, не отличимых от чувств всамделишных (почему от некоторых снов я просыпалась в слезах и пробуждение было просто спасением!) или по причине необычности нарратива. Так, в студенческие годы во время затяжной болезни мне приснилась история из разряда «фэнтези с элементами триллера». Сюжет был таким. Я беззаботно шла по зимнему полю за городом, гуляла, как вдруг издалека со стороны леса навстречу мне по полю начал бежать народ. Сложно, согласитесь зимой бегать по полю, если ты не на лыжах. Картинка эта сама по себе – сюр. За бегущими людьми показался всадник. Пробегавшие мимо меня кричали, что один только взгляд на него – умертвляет. Достаточно встретиться взглядом с чернотой в прорезях для глаз над его опущенным забралом – и человек превращался в статую. У меня не было сил бежать. От безнадежности и любопытства я осталась стоять на месте.  По белому полю хмурым зимним днем черный рыцарь на черном коне приближался ко мне все ближе и ближе. Наконец он поравнялся со мной. На последнем кадре, который я увидела перед пробуждением, я бесстрашно стояла перед страшным всадником и смотрела снизу вверх прямо ему в лицо...
Необычная реалистичность простых сюжетов также впечатывается в воспоминание. В одном из сновидений незнакомый мужчина открыл передо мной большую шкатулку, наполненную розовым жемчугом ослепительной красоты. Я стояла и смотрела с мыслями: красиво, но что с этим делать? Красиво, но как-то искусственно, да и куда мне столько? Через несколько дней подруга из Америки прислала мне сообщение с просьбой встретиться с коллегой ее супруга, ученым-биологом. Смысл ее письма был такой: ну встреться, он просит помочь ему найти красивую молодую жену, он утомил меня, тебя это ни к чему не обязывает, а мне это даст возможность выполнить его просьбу. И пусть потом сам себе ищет. Биолог прилетел из США по делам в Москву, мы гуляли на Поклонной горе, и чем дальше продвигались в прогулке, тем больше я понимала, что эти прямые – совершенно параллельные. Жемчуг был, правда, хорош, и кто-то бы им обязательно соблазнился.
 
***
 
Моя подруга любит вурдалака,
он ее голосом своим околдовал:
цвела сирень как будто бы во благо,
везде прошла сирень – за валом вал.
 
Он вставил в шейку трубку для коктейля
и цедит кровь, и лучше всех живет,
зато она неделя за неделей –
такое чувство, схлопнется вот-вот...
 
Сидим мы в зуме, бойко квохчут куры
на дачах, вот проснулись поезда...
Жизнь создает к бессмертью увертюру,
когда мы гибнем. Впрочем, не беда.
 
(Оказывается, и стишок про сирень написался...)

***
 
Неземное счастье и райское умиротворение – то, что жизнь компенсировала мне в сновидениях, за фрустрации и духовные судороги наяву. На каждую жизненную веху пришелся свой вещий или некий знаковый, символичный сон. Оценивать этот опыт как дополнительный к истории осознаваемого существования, полагаю, неверно. При этом уточнение, был ли опыт физическим, также совершенно не имеет значения. Это был реальный опыт в смысле его отражения в сознании, в чувстве, и все это стало частью моей жизненной достоверности: встречи во снах с людьми из прошлого, с людьми, уже перешедшими границу земной жизни, и даже с умершим домашним питомцем. Во сне я видела землю из открытого космоса, испытала ощущение направленного полета, лежала голой на дне мелкой лодки, неподвижно плывущей по воде, похожей на жидкий опал. А ведь обо всех этих очень важных вещах, не менее важных для моей личности и судьбы, чем поступление в МГУ после школы или замужество, никто бы никогда не узнал, не напиши о них сейчас.
Или вот еще. Такое соображение. В подлинности некоторых моментов своей жизни я не так уверена, как в подлинности сновидений. В школьные годы, лет в 15–16, был такой случай. Я проснулась в мае или начале июня, когда уже было тепло, рано-рано, часов в пять, когда небо бывает ярким и бледно-розовым. Над шестнадцатиэтажкой, стоящей напротив дома, в котором мы жили тогда, высоко-высоко горела яркая-яркая голубая звезда. Огромная голубая звезда на светящемся бледно-розовым небе. Я смотрела на эту звезду в окно и пыталась понять: а вдруг это не естественное небесное тело, а какой-то летательный аппарат? Но она была совершенно неподвижна. И чем больше я на нее смотрела, тем сильнее меня охватывал беспричинный восторг. Что это было? Счастье предчувствия взрослой, большой жизни? Счастье встречи с чем-то выходящим за рамки обыденности? Естественный гормональный всплеск пробуждающегося юного организма? Счастье без повода.
Больше я эту звезду на том месте не видела. Но я и не просыпалась больше так рано. А мама сказала мне, что, скорее всего, это была Венера. Потому что утром, яркая и голубая. Но сейчас я уже не могу разобраться, а было ли все это на самом деле.


Об авторе: Елена Янушевская – поэт, публицист, эссеист, художественный критик. Кандидат философских наук. Лауреат международного литературного конкурса «Русский Гофман» в номинации «Публицистика» (Калининград, 2017). Финалист Международного литературного Тургеневского конкурса «Бежин луг» (Тверь, СРП) в номинации «Поэзия» (2018 г.). В 2023 и 2024 годах вошла в лонг-лист Всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион». Лауреат Премии в области литературной и театральной критики «Я в мире боец» имени В.Г. Белинского в номинации «Театральная критика» (Пенза, 2024). Лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера в номинации «Поэзия», 2023 год (книга поэзии «От имени голубянки»). Лонг-лист Международной литературной премии Гипертекст в номинации «Поэзия», 2024 год (книга поэзии «Свет остается»).
Печаталась в журналах «Петровский мост», «Человек на Земле», «Дети Ра», «Лиterraтура», «Зинзивер», «Degusta», «45 параллель», «Плавучий мост», «Сура», «Тула», «Зарубежные записки», «Невский альманах», «Формаслов», «Вторник», «Четырехлистник», «Вопросы театра», «Вопросы философии», «Наш современник», в «Литературной газете», на портале «Ревизор». Член Союза российских писателей, член Союза писателей 21 века. Член Российского общества «Знание».

среда, 31 июля 2024 г.

Ольга Балла. Воображать, обладать, читать. Заметки к антропологии книжничества, или Анатомия одной страсти



 

Для начала стоит заметить, что тема книг и тема чтения — не вполне одно и то же. Отрицать их родство и взаимное непреодолимое тяготение было бы совсем уж неразумным, однако есть смысл и в том, чтобы все-таки — аккуратно, бережно — развести эти темы в разные стороны (потом они все равно встретятся) и сосредоточить внимание главным образом на первой из них, соотносящейся со второй примерно как тема тела с темою населяющей его души.
Вот он, ключ к предстоящему рассуждению: книга — прежде всего прочего тело (и потому никогда, никогда не одолеют ее цифровые носители с их стремительным устареванием и вообще ненадежностью, прямо вытекающей из их сложности: чем сложней — тем ненадежней) и, как таковое, способна воздействовать на человека еще прежде, чем он ее откроет, — и даже (а может быть, и некоторым особенным образом!) в том случае, если он не откроет ее никогда.
Впрочем, воздействует она — именно не будучи еще открытой — и как тело, и как идея.

Воображать
Уже одно только знание о существовании книг наполняет жизненной силой (иррациональной, разумеется). Что-то такое проделывают они с психосоматическим организмом, благодаря чему в нем сами собою вскрываются и активизируются витальные ресурсы — возможно, дотоле неведомые.
Все это, разумеется, потому, что книги и есть концентрированная жизнь.
Что утешает нас в печалях сильнее и надежнее всего? — Ничто не умеет делать этого так, как книги, распахивающие перед нами «ворота, окна, арки» (с), да хотя бы и просто форточки — все воздух — в иные, неисчерпаемые и необозримые варианты существования и понимания, обещающие их, намекающие на них. Они волнуют уже тем, что каждая из них — воплощенная, осязаемая возможность, и непрочитанные — еще куда более, чем прочитанные (прочитанные — расколдованы; о непрочитанных можно воображать что угодно и надеяться — сразу на все). Книги — живой образ бесконечности.

Книги — чувствилище: то, через что, под воздействием чего люди, устроенные определенным образом, острее всего — а может быть, и точнее всего, и уж точно полнее всего — чувствуют мир. Средство персональной настройки, персональный усилитель. Сюда же стоит причислить и по крайней мере некоторые околокнижные ритуалы — от пути в книжный магазин до расстановки купленного на полках — как формы общей интенсификации существования.

Для воображения о книгах человечество создало специальные стимулирующие пространства.
Прежде всего это книжные магазины — магические места, позволяющие книгам воздействовать на человека одним только фактом своего присутствия. Не все, конечно, подряд, но некоторые, особенным образом устроенные. Они воздействуют, даже если ты не покупаешь там ничего (предположим, что силы воли на это у тебя хватает).
В магазинах и лавках, свободных (насколько это опять же возможно) от коммерческой суеты и порождаемого ею чтива, аккумулирующих в себе большие массивы сложной интеллектуальной литературы, непостижимым, неизвестным науке образом оставляет человека хандра тщеты — всего вообще и книжничества в частности, готовая накрыть человека всегда, а в книжных как раз в особенности: тоска собственного бессилия, ограниченности и краткости и жизни, и собственной персоны.
Они — веселящий газ в кровь. Они дают ту самую спасительную иллюзию, благодаря которой жизнь вообще становится выносимой (без обольщений тут никак), тонизируют все существо человека в целом, на всех уровнях. Начинаешь и думать, и чувствовать сильнее, крупнее и жарче.

А есть еще и такие экстатические пространства, как книжные ярмарки. Они, конечно, — чистое исступление.
Любое большое книжище — масштаба, скажем, «Non/fiction» — в первую очередь задача на самособирание: внимание слишком уж раскидывается, влекомое множеством, избытком аттракторов и в итоге не концентрируется ни на чем, — надо принуждать, — на выстраивание последовательной и продуманной траектории между некоторыми намеченными точками (и на самоограничение, да). На дехаотизацию, словом, исходного стимульного материала и себя ему в ответ. Обычно это получается не очень хорошо — по крайней мере, каждый Божий раз ты в этом отношении чего-то не достигаешь. Неудача тут — увы ли? — практически запрограммирована. Большое книжище — это (подобно многому, многому прочему) то, что оспаривает человека, ставит его очередной раз лицом к лицу с его собственной проблематичностью.
…ну да, нерасторжимая, парадоксальная в самом своем существе совокупность возможностей и требований, распахнутой слишком-даже-во-все-стороны свободы и необходимости жестких ограничений. Да еще все это сконцентрировано на вполне ограниченной, хотя и не тесной территории и на временнóм пространстве совсем немногих дней.
Отправляешься в такие пространства прежде всего за эйфорией, а выходишь оттуда почему-то с чемоданом книг. Причины этого, разумеется, совершенно таинственны.
Надо ли говорить, что читать нахватанные там книги хочется сразу все (желательно одновременно), а по меньшей мере некоторые — по большому же счету опять-таки сразу все — немедленно и рецензировать (руководствуясь тем неоспоримым соображением, что лучший способ прочитать книжку — написать о ней), уж и формулировки начинаешь изобретать. 
Да, это страсть, и неразумная, как все страсти, где ж это вы разумные страсти видывали. Но было бы недальновидно не подвести под нее теоретического базиса. Например, такого: всякий раз притащенная с ярмарки ли, из книжного ли совокупность книг, сколь бы случайными ни были они по отношению друг к другу (на самом деле не случайны они никогда хотя бы уже потому, что сам выбор их определяется пристрастиями владельца и текущими его заботами, а во всем этом точно есть логика), — итак, вся эта совокупность образует целостный смысловой комплекс, прорастает внутренними тяготениями и связями, и самым правильным было бы — для проявления и закрепления этих связей — читать их сию же минуту сразу же все подряд.

Библиотеки, конечно, тоже способны доводить воображение до исступления — и, как правило, регулярно это делают. В совершенном соответствии с мыслью Борхеса о том, что рай — это библиотека (а что же еще? чем еще всю вечность заниматься?), они — парадоксальный шанс райского опыта при жизни. Однако книжным магазинам и ярмаркам в некотором отношении библиотеки все-таки уступают. Конечно, они дают человеку сладостную возможность интроецировать книгу в свое внутреннее пространство, но отказывают ей в возможности стать совсем, совсем, совсем твоей.

Обладать
И тут вступает волнующая тема обладания как такового.
В обладании бумажной книгой есть что-то от сообщничества с нею — от телесного приключения, (самоценного) соматического события. Оно надстраивается над событием умственным (или ложится ему в основу) в качестве дополнительного этажа, в нем можно полноценно жить: с запахами, красками, освещением, воздухом, объемами. Процесс чтения мы вскоре рассмотрим; пока же скажем лишь то, что бумажное чтение двухэтажно — чтение же электронное слишком отвлеченно, умозрительно, дистанцированно, — этаж там всего один. (Несомненный телесный его компонент — проводишь пальцем по экрану, листая, — все-таки слишком невелик и тянет разве что на небольшой мезонин или цоколь.)

Или так: бумажная книга, самим своим бумажным обликом, своей осязаемой вещной структурой — дом со стенами и окнами, полом и потолком, в котором можно жить, устраиваться, прятаться, — устраивать с ним, словом, многообразный плотский, а тем самым и дополнительный, надтекстовый и помимо-текстовый, дополнительный эмоциональный и смысловой контакт (или: сцена, на которой разыгрывается одновременно много историй, и не все из них — о том, о чем речь в тексте, и они — по крайней мере, обыкновенно — не спорят между собой, не мешают друг другу, а как-то сыгрываются друг с другом). Книга же электронная — дорога, широкая, полная воздухом и ветром, большое Бездомье, распахнутое во все стороны. При — как будто — идентичности содержаний чтение их осуществляется в разных жанрах; в конечном счете это два разных модуса существования, два разных экзистенциальных опыта. К свободе ближе второй; первый — к чему-то еще, чему сию минуту не подберу названия; это нечто родственное устройству человека в мире, облечения его плотью.

Даже простое нахватывание книг, прочитать иные из которых со все большею вероятностью не хватит жизненного времени — это, гораздо прежде всех самообразовательных, самовоспитательных и самоутверждательных забот, — стремление переупрямить небытие. Книги ведь аккумуляторы бытия, и простое соприкосновение с ними, соседство с ними под одной крышей уже дает мощную бытийную подзарядку, не говоря уже о глубоком в них погружении.
Господи, вся жизнь уходит на то, чтобы противостоять небытию, а потом оно — сколько ни усердствуй, сколько ни торжествуй, не избыточествуй — все равно побеждает. Стоит ли стараться. Даже вопросительного знака не ставлю.
Но как сладостен процесс этого старания. Не вопреки своей обреченности — как раз благодаря ей.

Кстати, есть и такая форма обладания, такой способ прочувствовать его, как записывание обретаемых книг. Делать это совершенно необходимо не только ради контроля над книжными ресурсами (хотя уж и этого одного бы хватило — особенно в ситуации перерастания книжным собранием разумных рамок), а в первую очередь ради удержания жизни в (постоянно чувствуемом) конструктивном тонусе, ради сохранения упругой ритмичности ее — и да, космизации хаотического.
Книг, конечно, бывает много. Их бывает даже очень много, даже избыточно много. (А уж не по разуму много бывает точно.) Но вот достаточно их не бывает никогда!

Читать
И, наконец, как же не сказать о чтении? — тем более, что книга, наряду с прочими интересными возможностями, дает ведь еще и эту.
Есть чтение рассеивающее и чтение собирающее, — уже по самому своему формальному устройству, еще прежде обретаемых на этом пути смыслов. Чтение, скажем, соцсетей несомненно рассеивает: оно лишено — собственного, инкорпорированного в текст — собирающего центра (даже если, предположим, читающий сам себе и своим чтениям этот центр задает, — чаще все-таки нет), внятной структуры, — ее нет в поглощаемых текстовых массивах, не объединенных ничем, все тексты указывают в разные стороны. 
Не то — книга. 
Чтение ее — огрубленно говоря, любой — собирает. 
Конечно, плохо написанная книга, будучи читаема, тоже умеет дробить человека, развинчивать его, рассеивать. Хорошо написанная — собирает, удерживает, укладывает в (не косную, но живую; не статичную, но подвижную) форму.
Однако книга собирает уже и в силу того, что у нее обыкновенно есть — работающие как опоры — концепция и структура (независимо, понятно опять же, от того, в какой степени ты с ними согласен).
Книга — это (телесный, конечно! а какой же еще?) опыт формы.

(Понятно, что уже сам чувственный контакт с книгами (возможно, даже с электронными: зрительный контакт — тоже чувственный, не говоря уж о пролистывании путем прикосновения к экрану дивайса), само впечатление от них способно организовывать человека, выводить его из природно-хаотического состояния к более осмысленному. Самим своим обликом, расположенностью букв на странице книга свидетельствует о существовании и возможности смысла, дает внятный опыт его возможности, даже если мы не знаем, в чем он состоит, даже если никогда не узнаем. Скажу ужасное: такое происходит, даже если в книге написана полная чушь, — это значит только, что возможность неважно использована: бессмыслица и недосмыслие следуют путями смысла и мимикрируют под него.)

Иные книги так и читаешь: не (столько) ради содержания их — оно может быть чуть ли не каким угодно, лишь бы было понятно твоей (безнадежно недообразованной — тщательно зачеркнуто) голове, — но ради того внутреннего порядка, в который упомянутая голова в результате этого чтения — пусть хотя бы на время — приходит. Они воспитывают (не всегда человека в целом, хотя иной раз и так, но) мыслительный и воображательный аппарат самим своим устройством.
Интересно, что при этом совсем не обязательно понимать все сказанное в этих книгах без изъятья (понимание способно подтянуться и потом, оно долгая и «самоигральная» работа). Достаточно следовать линиям напряжения — обыкновенно они чувствуются, — удерживать их в поле внимания.
Таким образом, получаются как минимум три категории чтения. Одни книги читаешь (по преимуществу, — иной раз и исключительно) ради содержания, другие — ради формы — ради структуры мысли, характера движения ее, которая структура, на самом деле, довольно автономна от содержаний и способна принимать на себя содержания сколь угодно разного свойства, поскольку вообще-то априорна (а содержание, думая, что оно диктует ее, — на самом деле к ней адаптируется — и вследствие того модифицируется и трансформируется). И так ли уж многие — ради и того и другого?
Впрочем, ценны все три категории. И третья, может быть, нисколько не ценнее двух первых.

Есть, однако, и кое-что поважнее формы и структуры.
Читать написанное людьми — прекрасный, прекрасный способ говорить с ними (даже — быть ими), не обременяя их собой, необходимостью реагировать на твою персону с ее не очень-то прошенным вниманием, а себя — необходимостью расплачиваться (самой собой) за их реакции.
Чтение — форма не только свободы (ее-то уж конечно), но еще и — насколько возможно — чистой совести (которая — тоже форма свободы).
Чтение — один из лучших (может быть, лучший) из способов — интенсивно, многообразно, избыточно живя — при этом не быть. Книги — освобождение от биографии.

Кроме всего прочего, чтение — акт упрямства: переупрямить собственную невозможность.
(Работа, едва ли не любая, вообще-то тоже такова, но чтение / работа, с чтением связанная, — в особенности: вмещаешь в себя, в собственные внутренние процессы то, что не ты и тобой никогда не будет.)

Чтение нескольких, желательно максимально разных книг одновременно (с переключением, понятно, от одной к другой) дает примерно то же, что мультилингвизм (существующий чаще всего в смиренном варианте билингвизма, но, конечно, есть и более интересные варианты) — жизнь на нескольких языках одновременно (ведь и каждая из книг предлагает собственную символическую систему для описания мира, задает собственный режим его проживания) — объемность видения. Создаваемые этими книгами внутренние реальности, накладываясь друг на друга, образуя (ситуативное, преходящее, но тем не менее) целое, способны задать мысли, воображению и вообще внутренним движениям неожиданные траектории, помочь усмотреть связи между тем, что обыкновенно не связывается. 
Разбросанность — урок и практика и цельности и нетривиальности сразу, главное -этот урок выполнить.

На самом деле, книги стоило бы читать — ну пусть не с той же скоростью, с какой они писались (это было бы идеально и именно потому, как все идеальное, недостижимо). Вот писал человек книгу десять лет — а тебе надлежит вмять ее в себя за день-два. Триста с небольшим страниц, отчего ж не вмять. — В этой стремительности поглощения того, что вызревало годами, есть какая-то чудовищная несправедливость по отношению к тексту и его автору. Надо бы — если и не точно теми же годами, то, во всяком случае, медленно, медленно, чтобы книга не просто вросла в читающего, сообщив ему свои формы со всеми изгибами и выпуклостями, но чтобы она вообще стала его собственной формой, обменявшись с ним не просто содержаниями, но самой жизнью. Любое другое чтение должно быть признано безусловно недостаточным.

Особенно же интересно читать книги / тексты, (привязанные к своему времени и) утратившие актуальность, освободившиеся от нее. Со слетевшими культурными кодами. Тогда-то — изъятые из суеты соответствия своему времени, из неминуемо следующей из него слепоты, — они яснее всего и видны. Время уже не говорит через них (или его не слышно, или язык его невнятен) — они говорят сами за себя.

Ну и, наконец, к шестому десятку лет добираешься до ясного, как солнце, понимания того, что книги стоит читать совсем не (только, не в первую очередь — да, может быть, и вообще не) ради того, чтобы узнать из них что-то «новое» (тем более, что не всегда понятно уже, где это очередное новое внутри себя разместить и как им в предстоящем тебе времени распорядиться, да так еще, чтобы оно вошло в осмысленные конструктивные отношения со старым: осваиваешь открытие того, лишь по видимости парадоксального обстоятельства, что внутреннее пространство человека не только безгранично, но и ограничено, — притом одновременно). Вообще все более чувствуешь тщету и суету экстенсивного развития и разрастания (которыми положено очаровываться в молодости, иначе не вырастешь толком). О, какие перспективы открывает исчерпанность, исчерпываемость ресурсов. (В старости твое «сейчас» разрастается до «всегда», и ничего тебе больше не нужно. Все более ничего.) А книги — независимо от того, в каких они отношениях с мороком мира — новизной и с химерою его, познанием (разновидностью власти, да) — стоит читать уже хотя бы ради одного только того, чтобы таким образом жить — здесь, сейчас, всегда.
…прежде всякого познания и т.д., прежде всего вообще — чтение хорошо тем, что наращивает возможности внутренней жизни и сами объемы ее, самодостаточной (наращивает ее самодостаточность), — особенно когда иной, внешней, хочется все менее.
А читать хочется нынче без всякого разбору, без разумных оформляющих границ, как в юности, — еще более без разбору, чем тогда, в пору первых сумбурных попыток профессионального самооформления, когда все-таки были и требования к себе, и верная спутница их, аскеза-самоограничение внутри избытка: не читать случайного, «суетного» (это когда много усилий вокруг несущественного — того, что видится таковым), — читать непременно нужное, глубокое, значительное, «всемирное», неважно, понимаешь или нет (а по молодой дури, конечно, чаще всего нет), главное, всадить его — преодолевая внутренние сопротивления — в себя и пусть оно, значительное всемирное, тобой по своему усмотрению распоряжается; выстраивать систему. (Оно, конечно, хорошо, когда бессистемность и система встречаются, взаимонакладываются и взаимодействуют, — тогда-то, подозреваю, они и приносят наиболее сочные, наиболее интересные плоды, но на настоящее, качественное соединение их, каждая из которых требует всей полноты человеческих сил, хватает, скорее всего, исчезающе-немногих, почти никого.) Так вот хочется уже — вразнос и во все стороны — бунтовать против этой системы, против любой системы и именно что терять время (не говоря уже о том, что времени как раз тогда больше всего, когда его всласть теряешь. Оно тогда делается безбрежным).
Единственное настоящее, первоочередное значение чтения, основа и условие всем остальным его значениям: накачивать себя, главное, жизнью — все равно какой: реальной, выдуманной, — чем дальше, тем больше понимаешь, что разница не так уж велика, а может быть, и никакой: и реальная выдумана, и выдуманная реальна, и вообще они только и делают, что обмениваются элементами, пока не сольются до неразличимости. Главное, чтобы внутри было как можно больше жизни, именно внутри, — вне уже чем дальше, тем менее важно. Можно (и нужно) махнуть на это внешнее рукой и уходить внутрь, внутрь, внутрь, в единственно мыслимую область свободы.
Это разновидность засыпания, конечно, — ну и пусть.

Впрочем, и у книг, кстати сказать, тоже есть некоторые резоны к тому, чтобы с нами взаимодействовать.
Текст — это текст как таковой + его интерпретация. (Основной объем его создается этой последней.)
Сам по себе текст — только возможность текста. Как реальность он возникает в чтении.

И тут самое время добавить, что в отношениях с книгами не менее опыта чтения их важен и опыт их нечтения. К иным книгам, бывает, не решаешься подступиться — не потому, что, думаешь, не поймешь (такого заранее вообще никогда не знаешь), а потому, что, мнится, они так важны и хороши, что ты их недостойна. И лучше, значит, удержать почтительную дистанцию.

p.s. Писать
Есть и еще один модус отношений с книгами, не упомянутый в заголовке этого текста единственно потому, что свойствен он не так уж многим, — и самое место ему поэтому в постскриптуме. Это писание о них, — о котором уже случилось нам заметить, что оно — лучший (потому что наиболее пристальный) способ их прочитать.
Вообще-то, строго говоря, книга не вполне прочитана, если о ней не написано. Первое чтение — только возможность настоящего, только начало; оно черновое, грунтовка холста.
Некоторые же книги попросту вынуждают себя рецензировать — самим фактом своего существования. Стыдно быть в их отношении чистым потребителем, чистым гедонистом. Чувствуется совершенно немыслимым, недопустимым уже чисто этически впустить книгу в свою (дурацкую — тщательно зачеркнуто) жизнь и ничего о ней не сказать: надо, мнишь, расплатиться за ее участие в твоей жизни собственными усилиями.
Морок, конечно, — но что-то конструктивное в этом мороке есть.
Тем более, что само по себе чтение, вмещение в себя многократно тебя превосходящего другого и чужого дает такую огромную, жгучую полноту жизни, что трудно вынести. — Затем и пишешь: чтобы было выносимее.

По идее, конечно, перед каждой читаемой книгой надо бы так или иначе отчитываться некоторым текстом — законченным и хоть сколько-нибудь выходящим за пределы твоей собственной жизни. Разумеется, это, подобно всякой утопии, нереально, но, подобно всякой же утопии, оказывает организующее и стимулирующее влияние на ту жизнь, которая никогда не будет вполне соответствовать утопическим требованиям, зато имеет много возможностей бесконечно к ним приближаться, преодолевая собственную приблизительность и несовершенство.

Беда-то вот в чем: становясь предметом и материалом работы (особенно непрерывной) — долга, принуждения, систематических усилий, самоограничения… — книги перестают быть (тем, чем они были изначально, чем они назначены быть, кажется, по самому своему существу) — пространством свободы. Безграничности (выхода за пределы биографически доставшихся границ), разнузданного своеволия.
И тем не менее — через голову всех обязанностей и обязательств, вопреки и назло им — именно свободы в них и ищешь.

Желание написать о книге (тоже из тех желаний, что не по разуму раздирают) — разновидность любопытства (всегда, в конечном счете, праздного, как всякое любопытство; непразден разве что внятно продуманный и четко выполняемый рабочий план, но когда ж это он выдерживался), да и острейшего, — ведь только написав о книге (ли, о чем ли другом) и перед тем особенно тщательным образом прочитав ее — начинаешь видеть, что ты думаешь о ней на самом деле, собственно, только тогда и создаешь это думание в хоть сколько-нибудь полном смысле слова (иначе — все воображение) — и вообще выращиваешь в себе — если, конечно, как следует отработаешь задачу ответного книге текста, — некоторую, пусть небольшую, но все-таки, новую область понимания.
Да и вообще: на самом деле писать надо именно о тех книгах (и текстах), которые ты понимаешь не вполне, — только письмо обеспечивает контакт с понимаемым текстом ли, предметом ли вообще, любой природы (следовательно, и возможность понимания его) такой степени интенсивности, на которую никакое чтение не способно (это вообще почти единственный настоящий способ что-нибудь действительно понять, не считая, разумеется, мистических озарений). Сам акт письма усиливает человека вообще и его восприимчивость и понимание в частности.

Книги, о которых пишешь, прорастают сквозь тебя. — Не то чтобы они становятся прямо тобой — будь так, мы бы вмещали в себя все знания, понимания и чувства их авторов, но нет. Они, правда, все равно делаются как-то от тебя неотделимыми, образуют с тобой сложный симбиоз, единый чувственный комплекс.
Потяни за книжку, мысля ее оторвать, — станет больно.

Перерабатываешь книги (вообще тексты) в себя, — а потом обратно — себя в тексты и книги.
Производство практически безотходное: в дело идет все.
(Хотя вообще-то любая работа — это работа с напряжением, — на любом материале, с каким бы ни иметь дело, оно только отыгрывается, как на сцене, без которой не обойтись, но дело никогда не в ней как таковой: сначала собираешь его вокруг обрабатываемого предмета, задаешь ему динамическую структуру — и потом сбрасываешь. Это настолько первично, что любой материал вторичен. — Что в результате остается с тобой? — Твоя собственная форма и умение справляться с собственным напряжением.
Остальное уходит.)

Писание, конечно, тоже спор с небытием. А все-таки в чтении, мнится, бытия гораздо больше — может быть, даже несопоставимо больше. Хотя бы уж потому, что в писании одно только твое, пишущего, существование, а в читаемых книгах — многие и многие.



Об авторе: Ольга Балла (Гертман) – журналист, литературный критик, эссеист. Родилась в 1965 году в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание – сила», редактор отдела критики и библиографии журнала «Знамя». Автор книг «Примечания к ненаписанному» (Т. 1-3, 2010), «Упражнения в бытии» (2016), «Время сновидений» (2018), «Дикоросль: Две тысячи девятнадцатый» (2020), «Сквозной июль» (2020), «Пойманный свет. Смысловые практики в книгах и текстах начала столетия» (2020), «Дикоросль-2: Две тысячи двадцатый» (2021), «Библионавтика: Выписки из бортового журнала библиофага» (2021), «Дышащий чертеж: сны о поэтах и поэзии» (т. 1-2, 2021), «Дикоросль-3: Две тысячи двадцать первый» (2022), «Дикоросль-4: Две тысячи двадцать второй» (2023). Публиковалась в журналах «Новый мир», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Homo Legens», «Вопросы философии», «Дружба народов», «Неприкосновенный запас», «Октябрь» и др. Лауреат премии журнала «Новый мир» в номинации «Критика» (2010), конкурса «Автор года» сетевого портала «Заметки по еврейской истории» и журнала «Семь искусств» (2018), всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2019), премии журнала «Дружба народов» в номинации «Критика» (2021), почетная премия «Неистовый Виссарион» за вклад в развитие критической мысли и книгу «Дышащий чертеж: Сны о поэтах и поэзии» (2023). Живет в Москве.

пятница, 31 мая 2024 г.

Кирилл Марков. Пауза или водораздел: частное мнение о новой поэтической генерации




Недавно послушал выпуск подкаста «Полки» о постсоветской литературе с осмыслением произошедшего в оной за последние 30 лет. Ведущие очень дельно разобрали тенденции прозы от 90-х годов до последних лет, но вот про поэзию указали: «Это отдельный разговор». И это действительно так.
И если события, имена и проекты девяностых, нулевых и начала десятых годов в русской поэзии вполне себе отрефлексированы и разложены по полкам, то последние лет пять (а то и десять) еще далеко не полностью осмыслены. А тем временем, кажется, уже наступает новый поэтический период.
Как минимум стоит признать, что предыдущий цикл бытования поэзии заканчивается: это как естественные процессы, связанные со сменой поколений, закрытием одних проектов/институций и образованием других; так и процессы, продиктованные вниманием государства к культурной жизни и перспективами той или иной степени регулирования нашего поэтического мирка. 
По второй категории процессов можно сколько угодно строить догадки, но какие из них будут верны и претворятся в жизнь – покажет только время. Поэтому в своей короткой заметке оставлю призрачную аналитику за скобками и перейду к категории процессов естественных.
Тут, кстати, можно вспомнить Людмилу Вязмитинову, которая выделяла в литературной жизни:
 – «салонный период» условных 90-х (значимая часть литпроцесса куется в литературных салонах, которые работают с новообразованным мейнстримом и актуальной поэзией тех времен);
 – «кафейный период» условных 00-х (значимая часть литпроцесса связана с очными мероприятиями в кафе, барах и т.д., в частности, в легендарных клубах ОГИ);
 – «интернет-период» условных 10-х (литпроцесс принял гибридные формы, и для полноценной включенности необходимо как следить за тусовкой онлайн, так и посещать очные мероприятия).
И тут можно было бы сказать на голубом глазу, что у нас продолжается последний период, разве что сменились соцсети: от того, что условный поэт 90х стал вести телеграм-канал, он не перестал быть самим собой. 
Верно, не перестал. Но при более внимательном рассмотрении оказывается, что привычная схема, когда символический капитал, накопленный в предыдущий период, автоматом распространяется и на следующий, работает не так ладно, как раньше.
На практике это значит следующее: чтобы более-менее успешно запустить проект (неважно, издательство ли, журнал, площадку) уже не нужно, чтобы в редакции или оргкомитете сидел кто-нибудь из рукопожатых поэтов и, с одной стороны, благословлял своим присутствием начинание, а с другой стороны, направлял молодежь в нужное эстетическое русло.
Тут важно заметить, что с парохода современности не скидывается экспертность сама по себе. Но и обращение к мэтрам приняло иные формы. И уж точно уходит в прошлое практика зазывания их на мероприятия лишь для придания последним статусности. 
Конечно, мы это уже проходили: на схожих основаниях возник и «Вавилон» – в поисках самого актуального взгляда на поэзию этот союз собирал почти что с нуля новое коммьюнити, впоследствии ставшее ведущей силой и институтообразующим проектом. Почти что с нуля здесь значит следующее: во внимание брался опыт неподцензурной поэзии, издавались соответствующие сборники и проводились мероприятия – но все же основной силой было поколение тогдашних 20-30-летних авторов. Старые же на тот момент институции – толстые журналы, официальные союзы писателей и пр. – не брались во внимание.
А вот потом начали работать механизмы репутаций – и костяк, сформированный в 90х, до сих пор заслуженно на волне. Но к настоящему моменту, как было указано выше, сама по себе репутация перестала однозначно «работать на зачетку». Угасает или переключается читательское внимание, а с хорошими авторами знакомятся не через точки входа (типа того же вавилоновского списка), а путем случайного столкновения в паблике/канале.
Конечно, большие институции до сих пор работают преимущественно со старшим поколением; конечно, любой молодой институции повезет если с ней будет работать (в качестве автора или партнера, неважно) кто-то из «олдов». Но в среднем оказывается, что условный поэт 90-х начинает вести телеграм-канал, чтобы не потерять аудиторию. Сверстники-то его и так прочитают, а новая генерация?
Здесь можно было бы эффектно закончить, но, кажется, не совсем понятно, чем сегодняшний период отличается от предыдущего «гибридного» десятилетия. Парочка наблюдений, помимо уже указанного смещения внимания от статусности к экспертности:
1. Каналы распространения меняются не только и не столько в угоду моде, сколько в угоду информационному потоку. В одном из своих докладов Игорь Гулин ставил вопрос о том, как воспринимаются стихи в новостной ленте, будучи зажатыми между инфоповодами, смешными картинками и кулинарными рецептами. Так вот, сейчас весь мир будто бы стал одной новостной лентой (популярность т.н. цифрового детокса в этом случае – вещь симптоматическая и показательная) – а значит в ходу тексты и форматы, отвечающие такому вызову, и каналы распространения выбираются соответствующие, тяготеющие к «ленточному» типу потребления контента.
2. Возросшая доступность технологий открывает новые возможности как для самого творчества на стыке текста и медиа, так и для производства продукта/проекта. По первому пункту мы можем отметить, в частности, сдвоенный номер журнала «Флаги», посвященный визуальной и асемической поэзии – мне кажется, что лет десять назад такая мета-подборка могла выйти только в качестве единичного сборника. По второму пункту – и это не менее интересно – можно отметить, что создание добротного интернет-журнала уже не стало делом титанической сложности: за последние года два возник, наверное, с десяток журналов/альманахов. И кроме очевидной интенции заполнить лакуну, образовавшуюся в результате приостановки деятельности журнала «Воздух», роль играет и тот факт, что для верстки интернет-издания нового типа нужны не столько знания HTML, сколько насмотренность и чувство вкуса. Техническую часть взяли на себя сайты-конструкторы вроде сервиса Tilda, а насмотренность как раз-таки свойственна новому поколению, начавшему свою жизнь сразу в визуализированном интернете. Ну и куда же без упоминания трансляций: онлайн-презентации стали делом совсем привычным.
3. Коммуникация внутри поколения тоже претерпела изменения: проекты, методы письма и форматы придумываются чуть ли не в пути от вечера поэзии до ближайшего общепита, если не в комментариях к записи в телеграм-канале. Конечно, можно сказать, что фонтанировать идеями не равно воплощать их, и это так. Но горизонтальная иерархия, все более входящая в литературный мир, как раз-таки более благоприятна для таких начинаний. Не умеешь сам(а) – найдется человек или институция (по соседству ли, или совсем в другом кластере), подхватит идею, реализует, пусть и со своим коррективами. При этом, конечно, не стоит воспринимать сегодняшнее поле молодой литературы как одну дружную компанию: никто не отменял атомизацию, конфронтацию и иже с ними. Но, кажется, новое поколение игнорирует немалую часть конфликтов как устаревшие (впрочем, добавляя свои, существующие по важным для них поводам), а атомизация и изолированность друг от друга частей литпроцесса набивают оскомину и становятся стимулами к наращиванию новых связей.
На все приведенные в заметке доводы можно было бы пожать плечами и спросить: а когда такого не было? Как будто в первый раз в истории современной поэзии сменяются поколения, каналы распространения, будто до этого никогда не уходили на второй план имена первого ряда и не прекращали свою деятельность институции – а их преемники не использовали технические новшества.
Конечно, менялись, уходили, прекращали и использовали. Но образованные в результате лакуны заполнялись быстрее и органичнее. И, по моему мнению, разрыв, произошедший в начале 20-х годов – это уже не пауза в «интернет»-периоде, а полноценный водораздел, притом, возможно, даже не между двумя поэтическими десятилетиями (далеко не всегда совпадающими с календарными декадами), а между большой эпохой «постсоветской» литературы и новой стадией. Изменились люди, изменились способы, изменились механизмы «набора» символического капитала и отношение к нему.
Каждое поколение чувствует себя особенным («родился при распаде страны, пошел в школу при дефолте, поступил в ВУЗ при кризисе» – все подобные маркеры можно умело перераспределять под ту или иную генерацию). Но все же стоит признать, что то, как ощущает себя литпроцесс сегодня, – это ситуация, отличающаяся от предыдущих десятилетий (притом и вытекающая из них), а значит, требующая нового описания.

P.S. В заметке сознательно опущен вопрос о преображении самих текстов – даже самый поверхностный анализ тянет на статью куда более подробную; мне же хотелось несколькими крупными мазками дать задел для дискуссии.


Об авторе: Кирилл Марков — поэт, культуртрегер, куратор московской Библиотеки поэзии, организатор московского и  всероссийского Чемпионата поэзии им. Маяковского, чемпион Московского поэтического слэма 2021, бронзовый призер Всероссийского поэтического слэма 2021, автор книги «Схемы движения человеков» (М.: Стеклограф, 2023), артист музыкально-поэтического лейбла Made Inside. Печатался на портале «Полутона» и в различных антологиях.

вторник, 21 ноября 2023 г.

Виктория Грекова. Как это было? Эссе



Отзыв о мастер-классе по сказкотерапии в Центре арт-терапии «Делаландия»

Почему сказки? А не ароматерапия, к примеру? Или музыкотерапия – тоже вполне себе взрослый вариант арт-терапии.
Резонный вопрос. Особенно для участников мастер-класса по сказкотерапии. И резонное заблуждение: сказка – удел детей. Потому что «сказки для взрослых» уже давно переросли в обширную область сначала научной фантастики, а потом и фэнтези. А сказки – ну кто к ним во взрослом возрасте серьезно относится, в самом деле?
Предложила участникам вспомнить, для кого писались сказки, скажем, века до XVI? Вернее, сначала они не писались, а рассказывались. Сказывались – у костра, на привале, у домашнего очага. Когда детей рядом нет, а есть уставшие от работы мужики, намахавшиеся за день топором или косой. И хочется хоть как-то отвлечься от смертельной усталости, от скудного пайка, от житейских передряг. Ну, и начинается:
– А вот в соседнем селе умерла одна женщина…
Жутко интересно. И такая себе сказкотерапия изначальная – отвлечь, повысить настроение, расширить копилку заимствованного опыта.
Вспоминали живо. Да и вспоминать было уютно в стенах московской Библиотеки поэзии в окружении книг, проекторов, портретов классиков и улыбающихся сотрудников. Подозреваю, что сотрудник библиотеки вообще должен быть готов ко всему, к любому фантастическому сюжету. Так что Фестиваль литературы и арт-терапии «Делаландия-фест» вписался в библиотечные залы органично.
И вот представьте: участники фестиваля наслаждаются стихами победителей поэтического конкурса «Состояние полета», обмениваются вышедшими новыми книгами, подписывают добытые экземпляры поэтического сборника Нади Делаланд, проходят терапию звуком, театром, учатся нюансам стихописания. И вот она – сказкотерапия, в одном из залов, подстерегает незадачливого (а может – удачливого) путника Делаландии.
Можно ли научить сказкотерапии за один час? Ну, за два?
Конечно, это нереально. Более того, даже предложить полную теорию по сказкотерапии за такой короткий промежуток времени нереально. Хотя как направление арт-терапии это достаточно молодой феномен, в отличие от самих сказок.

Сказкотерапия – это процесс образования связи между сказочными событиями и поведением в реальной жизни. Это процесс переноса сказочных смыслов в реальность.

Я решила, что могу попробовать решить важную задачу: заинтересовать, задать направление, дать попробовать (вроде как три уже задачи, но мы их не будем разделять).
По поводу «дать попробовать», прощупать ткань сказкотерапии изнутри, стать не просто слушателем, но творцом – это работает. Уже первое задание, до всякой теории и определений, на эффекте погружения в незнакомое и нетипичное: рассказать сказочную историю с точки зрения отрицательного героя.
Например? 
Например:

«Я умница, красавица, все это признают. Жила в лесу, горя не знала. Вдруг слышу: шум, гам, суета. Заяц без сознания лежит. Волка вообще на скорой с нервным приступом увезли. Медведь засобирался переезжать в соседний лес. 
Вижу – катится какой-то кусок непрожаренного теста, грубый, хамит всем, обидные песенки поет.
Пришлось защищать друзей, рисковать здоровьем. Проглотила наглеца, правда, с гастритом потом месяц мучилась.
Да что уж там. Ради спокойствия в родном лесу я на все согласна».

Конечно, Лиса из сказки «Колобок» узнаваема по сюжетным признакам: главный герой из теста, поет песенки, сталкивается с зайцем, волком, медведем. И конечно, саму Лису начинаешь после такой самопрезентации воспринимать несколько иначе. Она съела главного героя? Да. Это плохо для главного героя? Безусловно. Но мотив антигероя – это не обязательно нажива, жадность или злоба. Вернее, для самого антигероя это не всегда осознается именно так.
А теперь вспоминаем самих себя. Всегда ли мы идеальны в своих поступках? Это вряд ли. Но редко кто из нас (я-то уж точно нет) могут сходу классифицировать свои поступки и мотивы, признаться хотя бы самому себе: это очень плохо, это все из-за зависти (карьеризма, жадности, подлости), больше так не буду. Но процесс научения самоосознанию можно сделать наименее травматичным. И начать как раз можно с отыгрывания ролей отрицательных сказочных героев. Наиболее комфортно, конечно, это делать в группе.

Психодрама – подход в психотерапии, когда человек не только проговаривает эмоции, мысли и чувства, а еще и отыгрывает. Метод изобрел психиатр Якоб Морено в 1921 году.

В принципе, групповая форма сказкотерапии представляется мне наиболее работающей. Групповой процесс (определение этого явления можно легко найти) является мощным подспорьем психотерапевта. 
С помощью образов отрицательных героев человек может научиться, для начала, озвучивать отрицательные мотивы, не бояться соединить прилюдно «я» и «хотел плохое». Он может получать обратную связь на свои поступки с точки зрения отрицательного героя, если его будет отыгрывать другой член группы. Он может получить опыт видения проблемной ситуации с совершенно разных точек зрения: самого себя, антигероя, посторонних зрителей, да кого угодно.
Участники моего апрельского мастер-класса, конечно, восприняли задание с энтузиазмом. Хотя некоторые жаловались на то, что есть определенные проблемы с воспроизведением сказочного сюжета: давненько читали сказки самим себе или своим выросшим детям, многое затерялось в памяти. На всякий случай у меня был набор карточек с названиями наиболее популярных сказок, чтобы оживить сказочные воспоминания.
Придуманные сюжеты отличались и длиной, и разработанностью сюжетных деталей. Но все они обладали единым качеством: вызывали улыбку, повышали настроение и способствовали расслаблению. Интересно было вместе с остальной группой пытаться угадать, какой именно антигерой сейчас с нами разговаривает?
Конечно, то, что участники были в основном поэтами и писателями, облегчало задачу. Все мы привыкли что-то сочинять, на курсах Делаландии, опять же, все уже без крайнего удивления встречали необычные, загадочные, странные, шутливые и интригующие задания. Да, в этом отношении наши слушатели очень хорошо натренированы и всегда готовы с азартом нырять в неизведанное.

«Делаландия» – Центр арт-терапии и интермодальной терапии искусствами, созданный в 2022 году. На базе «Делаландии» проводятся литературные и арт-терапевтические курсы, поэтические конкурсы и фестивали.

Еще одна интересная практика – визуализация волшебного предмета. Вообще замечательная это вещь – волшебный предмет, не находите? Полезен в хозяйстве, в путешествии, битве, любовном приключении. И вообще приятен иногда с виду. И что только не может стать этим самым волшебным предметом – все может стать. И части животных и птиц (шерстинка, перышко, рог, косточка), и посуда, и одежда, и оружие, и растения, – список можно продолжать. Конечно, главному герою еще предстоит всегда потрудиться, чтобы заслужить право на волшебство. Иногда – семь железных сапог истоптать, иногда – хотя бы вежливо поздороваться с незнакомцем.
Подышали, применили практику на расслабление, активизировали воображение – и каждый увидел перед внутренним взором тот волшебный предмет, который может решить очень личную проблему.
Важно было снять возможное напряжение, связанное с риском слишком открыться перед незнакомой группой. Если группа постоянная, если процесс сказкотерапии взаимосвязанно раскрывает внутренние проблемы участников, тогда можно обсудить и ту проблему, которая актуальна для участника на данный момент. Перед нами в тот апрельский день такая задача не стояла, поэтому оговаривалось заранее – вашей личной проблемы мы касаться не будем, обсуждению подлежат только изображения. 
Да, изображения волшебных предметов участники создавали тут же, в блокнотах, с помощью цветных карандашей.

Изотерапия – терапия изобразительным творчеством, в первую очередь рисованием, используется в настоящее время для психологической коррекции клиентов с невротическими, психосоматическими нарушениями, детей и подростков с трудностями в обучении и социальной адаптации, при внутрисемейных конфликтах.

В настоящей группе можно включить более разнообразные инструменты – и краску, и мелки, все, что может послужить для создания образа волшебного предмета. Уже сам процесс создания этого образа, конечно, включает и элементы арт-терапии изображением.
Очень хотелось дать группе задание, знакомое им по литературным курсам: составить текст, стихотворный или прозаический, текст-обращение к волшебному предмету, если хотите – заклинание волшебное. К сожалению, мы были ограничены временем, такое задание можно дать на одном из занятий тематического курса. А тем временем – образы были прорисованы, мы погрузились в мир волшебства и вседозволенности.
Конечно, некоторые предметы были лимитированы. У цветика-семицветика есть только семь желаний, хоть ты лопни. Хотя, к примеру, на летней практике по сказкотерапии одна участница оговорилась: ее цветик-семицветик отращивает заново использованные лепестки, если лепесток был потрачен на хорошее, не причиняющее другим людям зло, желание. 
Интересное лично для меня наблюдение. Не так уж и часто люди выбирают волшебную палочку. Хотя что, казалось бы, естественнее: безлимит на количество желаний, сами желания также могут быть любыми, очень просто и очень эффективно. Но нет. Видимо, играет свою проективную роль первоначальная заставка в инструкции: именно тот предмет нарисовать, который важен лично участнику, именно для конкретной какой-то проблемы. Встречались предметы, которые вообще не исполняли желания, а, к примеру, помогали улучшить настроение, повысить самоосознание, просто согреть других людей лучами солнца.
И конечно – обратная связь. Каждый участник группы мог поделиться своими впечатлениями о предложенном волшебном предмете, как бы принимая его в круг одобренных явлений. Принятие группой – как это важно для каждого из нас, правда?
Наиболее яркое впечатление у меня – это групповая сказка. Минут за пятнадцать мы всей группой сочинили и разыграли сказку. Совершенно непредсказуемо – а потому очень задорно и потрясающе весело. История комара, который благодаря мухе-подружке побеждает страшную домохозяйку, судя по говору и манерам – коренную одесситку, не любящую домашних насекомых.
Группа задавала ситуации, герои на сцене находили экстренное решение. И кроме того, что это было просто интересно и весело, – это был повод обсудить еще один прием сказкотерапии.
Любой из сказочных моментов, сочиненных на сеансе, может стать предметом психотерапевтического обсуждения. Что ты чувствуешь, когда герой это говорит? А что бы ты изменил в действиях героя? Что-нибудь из твоей истории эта ситуация напоминает? А перепиши финал сказки. И так далее – все, что вызывает у человека нестандартные эмоциональные реакции, словесные эскапады, желания – все может и должно стать предметом обсуждения. Собственно, именно в этих моментах – самое ценное в сказкотерапии.

В психологии под обратной связью понимается информация, которая исходит от участников коммуникации в ответ на поступающие сообщения. Обратная связь, как считает психология, – важный элемент любого общения.

Финал? Всегда, у любой сказки есть финал. Как и у любого мастер-класса. Надеюсь, все разошлись с чем-то новым – с новой историей, новым знанием, новым намерением. Я видела сияющие глаза, наблюдала, как участники обнимают друг друга и благодарят за время, проведенное в совместном творчестве. И частичка каждого из этих чудесных людей уместилась в моем сердце.
Да будет сказка!

Об авторе: Виктория Грекова — поэт, психолог. Живет в Донецке. Закончила Донецкий институт психологии и предпринимательства в 1999 г. Работала психологом в клинике неврозов, школьным психологом, специалистом по работе с персоналом на промышленном предприятии. Финалист международного конкурса «Пушкин в Британии» (2017 г.). Лауреат Международного конкурса современной духовной художественной литературы «Молитва» (2022). Публиковалась в альманахе «Витражи», других периодических изданиях. Преподаватель и эксперт Центра арт-терапии и интермодальной терапии искусствами «Делаландия». Участница курсов онлайн-школы литературного журнала «Менестрель».

Михаил Кукин. Все сделано из воздуха. Стихотворения

Михаил КУКИН ВСЕ СДЕЛАНО ИЗ ВОЗДУХА Стихотворения *** Утром кофе пить совсем не страшно. Яркий луч. Салфетка. Бутерброд. Вроде бы охвачен на...