Галина Щербова. Книга, которая не отпускает. Рецензия

 

Только стихи / Андрей Ивонин. – Москва: Образ (издатель Побужанский Э.Г.), 2021. – 160 с. (Серия «Поэзия XXI века»).

 

Если бы название книги Андрея Ивонина «Только стихи» было «Не только стихи», то читатель справедливо ожидал бы встретить в ней, к примеру, прозу, или образцы художественного творчества поэта, или другие дополнения и расширения, не подпадающие под понятие «стихи». Но если бы книга имела название только «Стихи», читатель нисколько бы не усомнился в ее содержании так же, как и увидев название «Только стихи». Тогда зачем к слову «стихи» прибавлена частица «только»? Украшение? Необязательный, но элегантный аксессуар? Вынесенное на всеобщее обозрение самоограничение, напоминающее автору, что его книга исключительно поэтическая? Акцент? На чем? Баловство? Безответственная игра словами? А может, как раз ответственная? Если в русском языке есть такая частица, то почему бы ее не использовать рядом со словом «стихи», если она, ничего не меняя по сути, придает названию изящную протяженность, эдакую витиеватость.

Впрочем, театрализация авторских приемов, игра с какой-нибудь незаметной деталью, чтобы придать ей неожиданный бутафорский объем, – закономерна. Андрей Ивонин не только поэт. Его деятельность связана с театром, в московском театре «Эрмитаж» он заведует художественно-постановочной частью. Вот уж кто больше других знает о хитростях и уловках среды, где все иллюзорно, где дворцы, герои и страсти созидаются из воздуха, надо только знать тайные законы ремесла, которое для несведущих настоящее волшебство.

Еще не погружаясь в стихи, лишь рассуждая о названии, оценивая качество издания, можно отметить, что автор внимателен к эстетической стороне вопроса. Книга вышла в издательстве «Образ» Эдуарда Побужанского, продукция которого отличается высоким полиграфическим уровнем. Компактный поэтический формат. Твердая обложка, обещающая авторскому слову долгую счастливую жизнь. Вкус и мера в оформлении. Вступление главного редактора издательства, послесловие Валерии Исмиевой, – о поэте есть, что сказать.

Распахиваем книгу. Раскрываем или действительно пашем, то есть разрабатываем словесное поле взглядом, чувством, умом?

Первое стихотворение всегда самое важное, последнее тоже. Но ведь читаем с начала, а сначала первое.

 

Вот тьма над черной бездною. Вот свет.

Вот прошлого подробная канва.

Вот жизнь длиною в миллионы лет.

А вот небес холодных синева.

Вот перечень всех сущностей земных

от homo sapiens до губок и амеб.

Вот мальчик, о созвездиях иных

мечтающий, читающий взахлеб

неписаную Книгу Бытия.

Вот мириады звезд над головой.

Вот Космос. Вот Вселенная. Вот я,

шагающий по гулкой мостовой,

и тот отрезок времени, когда

встает вопрос, один средь прочих тем:

откуда мы и движемся куда?

В какую даль стремимся и зачем?

Но сколько о подсказке ни проси

и ни бросай в ночное небо клич,

не хватит ни терпения, ни сил

рассудком Божий замысел постичь.

 

Поражает, пробирает ознобом узнавание: «Изумление», Вислава Шимборская! Несомненно, поэты могут брать одну и ту же тему, могут раскрывать ее в одном и том же ключе, но в итоге всегда будут разные интонации, разные стихи. Потому что прекрасное стихотворение – уникальный, единственно возможный вариант изложения. Чтобы совершить плагиат, надо разрушить идеал и собрать в другом порядке, такой результат никогда не будет совершенством. Совершенством может быть только индивидуальное высказывание. Мы имеем два таких высказывания на одну и ту же тему. Поразительно, как они родственны, до ритма, до рифмовки, до беспомощно-вопросительной интонации, и как каждое из них абсолютно самостоятельно.

 

ИЗУМЛЕНИЕ

 

Как получилась я такой, какая есть?

Такой, а не другой? Что делаю я здесь?

Во вторник? В комнате,

а не в гнезде вон том?

И с кожей, а не в кожуре?

С лицом, а не листом?

Зачем здесь лично я, не кто-нибудь иной?

Вращаюсь у звезды,

держась за шар земной?

И в тех веках мои отсутствуют следы,

где выходила жизнь на сушу из воды,

сменялась череда вершин и пропастей?

Здесь, именно сейчас?

Из крови и костей?

И только я сама? Но почему и как,

не за сто миль, не в стороне на шаг,

не накануне, не сто лет назад

сижу я, устремив во тьму глаза

и вскинув голову, — так на пороге мрака,

насторожившись, вдруг замрет собака?

 

Виславу Шимборскую, умную и остроумную польскую поэтессу, традиционно переводят верлибром, как в первоисточнике. Но здесь дан мой собственный перевод рифмованным стихом, куда ее слова, и по смыслу, и по звучанию, ложатся как в колыбель без каких-либо усилий, музыкально, что так мило русскому уху.

Читая стихи Андрея Ивонина, нахожу их созвучными моим собственным. Мне понятно, откуда они появились, даже могу осмелиться предположить, что механика их возникновения у этого поэта сходна с той, которая подталкивает к написанию стихов меня. Немаловажно также, что и некая подсознательная цель, к которой стремится автор в процессе работы, близка той, к которой стремлюсь я. Не только точно выразить настроение, но и донести вместе с ним какую-то неожиданную мысль.

Опять же, такое сходство не дает никакого права судить о стихах Андрея Ивонина как о своих, но общий ход мышления мне импонирует. Классический строй, лаконизм, продуманность и законченность поднятых тем, во всем чувствуется ответственность автора за произносимое им, что вызывает уважение и доверие. Вот, к примеру, стихотворение, тоже одно из первых в книге.

 

СУМЕРКИ

 

Над озером кульбиты коромысл.

Неспешный разговор. Вопросы и ответы.

И взгляд, что различает не предметы,

но тень предметов. Их сакральный смысл.

Ладонь скользит по плоскости стола:

льняная скатерть, сахарница, ваза

из хрусталя, но сумерек зола

наводит ретушь на сетчатке глаза.

Темно. И кем-то сказанная фраза

течет и застывает как смола.

 

Стихотворение короткое, поэтому имеет огромное преимущество перед более длинными или очень длинными. Краткость требует наполненности строк, запрещает задвоение, смыслы должны исчерпываться ограниченным количеством звуков. Тут все соразмерно. Есть пространство, где водная гладь с радугами легко сжимается до комнаты, до ладони. Есть время, неторопливо идущее от светлого дня к полной тьме. Есть температура, когда вместе с остывающим днем остывает и замедляется разговор.

Мешает лишь одно единственное безразличное словечко «кем-то». «Кем-то сказанная фраза…». Немыслимо, категорически невозможно, чтобы в таинственно-сокровенном, трепетно-личном кругу был кто-то неидентифицируемый. Едва в созданной зарисовке возникает намек на присутствие чужого, тихая лирика лопается от ломящейся в нее агрессивной толпы посторонних. За, казалось бы, безобидным «кем-то» стоит массовость, не поддающаяся обузданию.

Один из излюбленных авторских приемов: собрать убедительный образ из подручного материала, но так скомпонованного и подогнанного, что в итоге складывается вдохновляющее поэтическое полотно. В книге достаточно много таких стихов, сходных по построению и принципиальной композиции. Приведу одно из них. Кстати, стихотворение «Сумерки», рассмотренное выше, построено по тому же принципу.

 

ПЕТЕРБУРГ

 

Чудесный сон, видение, мираж,

старинный друг, сообщник тайный наш,

чьи окна вновь в глаза мои глядят

из-за чугунных кованых оград.

 

Дворцов и площадей прекрасный вид.

Река Нева, одетая в гранит,

на фоне безупречной синевы.

И Летний сад, и каменные львы.

 

Не пресловутое окно, не колыбель

переворота — небо и апрель,

продрогшие в колодезных дворах.

И солнце на высоких куполах.

 

Короткая и чахлая весна,

но тем не менее лишающая сна

влюбленных почитателей своих.

Дробь каблуков на гулких мостовых.

 

Здесь оживают прошлые года.

В каналах стынет черная вода.

И дуют бесконечные ветра

над городом — творением Петра,

 

где наши тени вместе, вдалеке,

по Невскому идут рука в руке.

Где мы опять немного влюблены.

Где до сих пор шаги мои слышны.

 

Так и бывает. Приезжаешь в Петербург на утреннем поезде. Московский вокзал. Весна. Бледное солнце. Холодно. Ты уже здесь, но все двери, в которые будешь входить в течение дня, еще закрыты. Ты свободен как птица, но отягощен чемоданом, который громыхает колесами по выбоинам асфальта, или брусчатке, или тротуарной плитке. Ты еще никому здесь не нужен, в первую очередь, городу. Сам ненужный, обладаешь ненужным тебе временем. Можно пойти в любую сторону, здесь так много есть, куда пойти, трудно выбрать, ведь ты везде уже много раз был.

В стихотворении воссоздано неприкаянно-счастливое настроение. Ты Петербургу вовсе не нужен, а он тебе – да. Ты его любишь и, малость, боишься, а он тебя не замечает. Ты связываешь с ним свои сокровенные воспоминания, а ему нет до них дела. Вот какие у нас с ним отношения. Что в стихотворении бросается в глаза и мешает полюбить его, так это неизбежные питерские штампы: «чугунных кованых оград», «каменные львы», «дворцов и площадей», «Нева, одетая в гранит», «весна, …лишающая сна», «творением Петра». Поэт оперирует утилитарной мозаикой, что страшно усложняет для него задачу создания неповторимого образа. Но как серьезный мастер, он все же умудряется собрать впечатление за счет немногих, но уникальных авторских включений: «…небо и апрель, / продрогшие в колодезных дворах. / И солнце на высоких куполах», «В каналах стынет черная вода».

Хотя начался анализ «Петербурга» как пример, когда картина складывается из отдельных штрихов, которые постепенно соединяются в нечто цельное, но внимательное рассмотрение штрихов повело совсем в другую сторону. Все мы, москвичи, – я, естественно, тоже, – писали о Петербурге. Нам трудно писать о нем своими словами, ведь истинные слова рождает простота в отношениях, родство. А родства нет. Мы пишем, как скованные неловкостью просители, тушующиеся на аудиенции у августейшей особы. Чтобы выбраться из скованности, надо преодолеть официальные отношения, перейти с императором на «ты». Но тут уж каждый должен действовать по-своему.

Следом приведу стихотворение, которое не хочется обсуждать. Здесь лучшей репликой будет минута молчания. Законченная картина отчаяния. Каждая деталь, каждое действие абсолютны. И убийственно точная последняя строка.

 

Когда как тень вползает в дом беда,

все изменяя раз и навсегда,

когда в глазах кружится потолок,

когда земля уходит из-под ног,

из дома выйти. В сумерки. В метель.

Туда, где ветер двери рвет с петель.

Идти напропалую, напрямик,

в глухом пальто, уткнувшись в воротник.

То медленно, то ускоряя шаг, бегом,

хватая воздух судорожным ртом.

Как с головою в омут, в петлю, в бой,

не видя ничего перед собой,

не глядя на прохожих и дома,

не думая, чтоб не сойти с ума.

 

Обзор некоторых стихов книги, размышления над ними, вылились в творческий диалог с автором. Он предлагает реплику в виде законченного стихотворения и получает отклик внимательного читателя. Стоит сосредоточиться на последнем стихотворении, завершающем книгу. Оно, кстати, яркий пример того же самого авторского приема, когда образ созидается из вереницы перечислений. Стихотворение знаковое. Название обязывает.

 

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

 

Жизнь продолжается и в четырех стенах,

и в бессвязных обрывках тв-передач,

и в горячечных снах;

в темноте душной палаты,

в тусклом свечении утренних окон;

в слабом теле, дрожащем как лист,

сохраняющем боль и жар;

в голове, надувшейся как воздушный шар;

в еле живой душе,

внутри тебя свернувшейся в кокон.

Жизнь продолжается,

несмотря на кривой високосный год,

даже если дела принимают такой оборот,

что уже нет сил от нелепых фантазий

и чаяний лживых.

Но когда твой корабль получает опасный крен

и теряет мачты на фоне больничных стен,

и тогда ты живешь,

пока кровь пульсирует в жилах.

Жизнь продолжается, несмотря на то,

что у страха глаза велики;

с каждым новым вдохом, с понедельника,

с чистой страницы, с новой строки;

как бесценный подарок,

дорогая награда,

как чудо.

А уставший за сутки санитар-сутенер,

заправляя пустую кровать, говорит:

вот тебе еще несколько лет,

будешь ли продлевать?

Отвечаю: чего бы это ни стоило,

обязательно буду.

 

Скажем так, череду признаков жизни можно было бы множить бесконечно, они вообще тут несущественны. Они разной значимости, от пустяковых до глобальных, и все, подобно кольцам детской пирамидки, нанизаны на стержень главной темы – тяжелой болезни, где человек балансирует между жизнью и смертью. Пирамидка собрана как попало, кольца нанизаны в беспорядке, потому что даже самый ничтожный признак жизни в минуты борьбы с недугом обретает силу оберега или заклинания. Неровный ритм строк, паузы, тяжелое дыхание больного. Главное, что у пирамидки есть основание, небольшая, но устойчивая платформа. Опора, олицетворяющая жизнь. Болезнь в стихотворении представляет собой важнейший признак жизни. Все прочие обретут значение и рейтинг только после преодоления болезни, или утратят смысл, если болезнь возьмет верх. Человек – полигон, где идут испытания на выживание, душа свернулась в кокон и ждет итога. Но выбор перед больным не стоит: непременно жить.

Но зачем, зачем здесь слова «чего бы это ни стоило, обязательно»? В отличие от игривого и ничего не меняющего «только» в названии книги, эти – лишь мельтешащие посредники между двумя главными героями, застывшими лицом к лицу: человеком и жизнью. По ощущению в конце достаточно упрямого злого «буду».

По мере чтения обнаруживается, что автор, кроме излюбленных приемов стихосложения, имеет также склонность к тематическому объединению стихов. Книга не разделена на блоки, но внутри нее есть зоны, где приоритет отдается стихам одной направленности. Неторопливая череда стихов об осени. «Осень ржавит листву», «Сотни туч вороных, и гнедых, и каурых, и серых…» (Тучи), «И, словно рана, глубока / на сердце осень» (Осень), «Высохший лист, как флаг, / треплется на ветру» (Никогда). Об осени сказано много.

Есть в книге и территория, где царствует зима. Стихи о зиме идут подряд, льнут друг к другу, и автор не хочет прерывать череду, давая ей полностью высказаться. «Надрываются, дуют метели, / и стоят, чуть насупясь, дома» (Надрываются, дуют метели), «О чем справляться, как не о погоде, / у хмурого, седого декабря» (О чем еще писать, как не о лете). Да, стихов о лете много, они являются фактической фактурой, лето – тот общий фон, на котором проступают, то осень, то зима, а то жизнеутверждающим клином летят стихи о весне: «Вот тут-то внезапно, как выстрел, случается март» (Вот так и бывает).

И есть в книге «детская площадка». «Помню конфетный фантик / в мягких кошачьих лапах / и себя, читающего Маршака без запинки; / солнце, по утрам разлитое в доме, и запах / овечьей шерсти, керосина / и топленого молока из крынки» (Воспоминания детства). Как стихи об осени, о зиме, весне, здесь объединены стихи о детстве. Детство как время года.

Разобрать все стихи книги невозможно. Любой может прочитать их и составить свое мнение. В пределах этой статьи произведен отбор, хоть и достаточно случайный, но верное общее впечатление о поэте сложилось. Однако листая напоследок страницы книги «Только стихи», обнаруживаешь, что строки, четверостишья, названия привязывают к себе, зовут остановиться.

И вдруг понимаешь, что придется останавливаться на каждом шагу. Вот здесь и заключается тайное очарование хорошей книги, которая не отпускает и предлагает все новые и новые реплики для дискуссий высшего пилотажа. И если, следуя за Михаилом Анчаровым, сравнить полет с поэтическим вдохновением, то слова Андрея Ивонина из стихотворения «Летчик» могут быть отнесены и к поэтическому творчеству.

 

Я невесом и легок, словно пух,

От скорости захватывает дух.

Здесь дальше горизонт и ярче звезды.

Крылом поймав воздушную струю,

я ей дышу и пьяный ветер пью…

Об авторе: Галина Щербова – поэт, прозаик, критик. Родилась и живет в Москве. Окончила Институт журналистики и литературного творчества. Начала публиковаться с 2009 года в журнале «Москва», стихи также публиковались в журналах «Арион», «Новый мир», «Литературная учеба», в «Литературной газете». Автор четырех поэтических сборников, в том числе в серии «СТО стихотворений» издательства «Прогресс-Плеяда» (2013), двух книг прозы, статей в области художественной критики и культурологии. Лауреат премии журнала «Москва» за цикл стихотворений «Путешествие» (2010, № 4).

Дмитрий Аникин. Посмертная память. Рецензия на книгу Милы Борн «Memory postum»

 

ПОСМЕРТНАЯ ПАМЯТЬ

Рецензия на книгу Милы Борн «Memory postum»

(Москва, «Стеклограф», 2024)

Эту рецензию предложила мне написать Дана Курская. Она прислала текст книги и сопроводила его замечанием, что это стихи «о процессе выстраивания взаимоотношений живого со своей и/или чужой смертью». Признаюсь, я понял эту книгу по-другому.

Да, и этот текст – не рецензия, а мой свободный отклик, без претензий на анализ литературных влияний или разбор техники письма. На всякий случай, однако, замечу – литературные влияния есть, техника письма – выше всяких похвал.

Общим местом философии, начиная с Сократа, стала мысль: «Философия – это искусство умирать». Полагаю, однако, что любой неуч справится со смертью не хуже опытного философа. Тоже мне бином Ньютона.

А поэзия – это искусство жить, это искусство помнить. Смерть для поэзии – всего лишь одна из возможных тем. Смерть, описанная поэзией и запомненная читателем, – это уже не совсем смерть. Не бессмертие пока, но шажок в нужном направлении. А путь в тысячу ли… Память – это тоже борьба со смертью.

«Хотеть жить — это хотеть занимать еще точки пространства и времени, то есть восполнять или дополнять себя тем, чем мы сами не обладаем» – писал Мераб Мамардашвили. А разве поэзия – это не то, что восполняет, дополняет память поэта, отдавая ей даже то, чем она изначально не обладала? Смерть – все упустить. Поэзия – все сохранить и приумножить. Поэзия Милы Борн справляется с тем, чтобы сохранить и приумножить. Возможно, это и не входило в авторский замысел, но куда важнее замысел поэзии относительно поэта.

Это не просто сборник стихов, даже не сборник умышленный и четко составленный. Это – книга. У Данте была «Новая жизнь», а это что? «Новая смерть»? «Новая и старая смерть»?

Книгу Милы Борн «Memory postum», как всякий настоящий поэтический текст, конечно, можно интерпретировать по-разному. На самом поверхностном уровне можно услышать слова о любви и смерти. Это законное толкование, не без повода. Но к Эросу и Танатосу можно все что угодно свести, начиная от Книги Бытия и заканчивая расписанием электричек. К примеру, те электрички, движение которых может заинтересовать меня, непременно проходят через станцию «Железнодорожная» сi-devant «Обираловка», где покончила с собой Анна Каренина.

А воронка безудержной бездны

нас несет еще в злой круговерти.

Все переплетается в книге: Гитлер и Браун несутся в том же вире, где Паоло и Франческа; Тристан и Изольда пьют любовный напиток, который не тот ли самый яд, которым отравились герои, уподобившие себя Гитлеру и Браун? Но у автора, в отличие от Данта, хватает самообладания, чтобы не потерять сознание… Да и нет рядом Вергилия, чтобы подхватить упавшего, упавшую… Или есть? Вергилий определенно где-то рядом присутствует.

Поэзия Милы Борн – это какое-то параллельное пространство, куда дозволено приходить всем — и живым, и неживым, и бывшим, и небывшим. В этом пространстве не то чтобы неуютно, но само понятие уюта отсутствует, как, впрочем, и понятие неуюта. Это та самая точка, через которую проходит неисчислимое множество различных параллельных прямых в геометрии Лобачевского. Только вроде все перечислил, а вот еще одна.

Так смерть, должно быть, смотрит из засады

на жизнь и притворяется пространством.

Мучительно искривленные пространство и время.

Сон оборвался. В забытое кем-то окно

дуло. И только на даче, давно уже проданной,

все еще теплился свет — там смотрели кино,

может быть, пили из кружек, и чайными розами

пахло, и неторопливый ночной разговор

все оборачивал вспять, и в его круговерти

кто-то входил так знакомо и сквозь коридор

нас, как детей, уводил за собою в бессмертье.

Вот какое пространство перед нами: свернутое в круг, в тор, проданное, но оставшееся в собственности поэта. Тот, кто входит в это пространство – он как? Входит сейчас? Входил раньше? Войдет потом. И что это за гамельнское бессмертие, которое не единственный ли выход из этого всего, из пространства-времени, не то что не ньютоновского, но уже и не эйнштейновского?

Герой одного из ключевых стихотворений книги пытается понять, что же означает надпись «memory postum». Надпись на рамке фотографии? Название книги? Змея в очередной раз кусает собственный хвост, яд распространяется от хвоста к голове, будоража холодную кровь, и змея снова готова кусать.

И как это переводится?

Что такое любая система стихосложения, как не мнемонический способ, лайф-хак: если с рифмой и ритмом, то проще запомнить?

Не все мы получаем в наследство имущество, но все – долги, из которых главный – долг памяти. Но поэт не просто транслятор чужих, сошедшихся в нем памятей предков и знакомых. Поэт – это узелок на память, тот, кто формулирует память, делает ее осмысленной и пролагает ей дополнительные пути помимо прямо наследственных и случайных. Поэт отвечает не только за память своих предков: О’Коннор и Вергилий, Тристан и Изольда, Фрея, все они – заимодавцы поэта, в смысле памяти. Минуя внуков и даже правнуков, наследство достается тому, кто и рад бы отказаться, но гордость не позволяет. Ну и нельзя же так обидеть мертвых! Мила Борн получила богато, но ее не погребло под спудом.

Как ты думаешь, снятся ли им наши сны

там, где лампа не выключается ночью? –

спрашивает автор. И все упомянутые и нет в книге не знают, что ответить. Как вообще кто-то может быть уверен, что видит собственные сны?

Основной материал поэзии – все-таки не слово, основной материал поэзии – время. На латыни это особенно очевидно: чередование долгих и коротких звуков создает поэтический размер, в идеале – гекзаметр. У Милы Борн стихотворные размеры разные и на слух ощутимо, как время в ее стихах течет физически по-разному, изменяя скорость, направление, силу. Иногда время сбивается в такой колтун, что не распутаешь, что выдох предшествует вдоху, что вот они – появляются «нерожденные дети». Еще нерожденные? Вообще нерожденные? Или даже так – уже нерожденные, что бы это ни значило…

Поэзия – единственное доказательство того, что время действительно существует, а не является вспомогательной величиной для расчетов, как предполагают некоторые физики, или иллюзией, как утверждают богословы.

Сивиллы пророчили в стихах. В этой игре не на жизнь, а на смерть со временем совершенно непонятно, почему пророчить можно только о будущем, чем прошлое-то хуже? И Мила Борн пускается пророчить о прошлом, которое ох как гадательно…

Поэзия не спасает от смерти. В последнем стихотворении книги Мила Борн напрямую говорит: «Без толка искать бессмертное в посмертном». И это после перечисления великих имен, поэтов, которые, казалось, могли бы… Кто, если не они? «Но музыка от бездны не спасет» – подытоживает Мандельштам, как знать, не единый ли в трех лицах: «Осип, Иосиф, Йозеф».

Это книга в пяти эклогах. Считается, что действие эклог должно происходить в Аркадии, в дословном переводе – в медвежьей стране, а что это, как не Россия с ее берлогами или Берлин с его медвежьим именем и гербом?

Итак, пять эклог… Или шесть? Не подразумевается ли самая известная эклога в мировой литературе, не должна ли она по умолчанию замкнуть круг земной поэзии, чтобы началось то, та поэзия, в которой память – вечная, а бессмертие – весомо, грубо, зримо? А иначе зачем вообще «эклоги», которые в классическом виде не циклы, а отдельные стихи,

о пастушка х – какие, к черту, пастушки?

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,

Сызнова ныне времен зачинается строй величавый.

У Милы Борн эклоги идут под названиями, эту можно назвать – «о времени».

В одном из стихотворений есть очень точное выражение: «ад случившегося». Только так, по-вергилиевски, ад может отмениться. Задача Вергилия в новой европейской поэзии – выводить из ада.

Вергилий творил на стыке старой и новой эры, но поэт всегда и везде чувствует рубеж времен, конец старого и начало нового, буквально по каждой строке поэта идет разлом и счеты Милы Борн со временем никак не лучше, не легче вергилиевских. Так что перед нами – книга в шести эклогах с прологом и эпилогом. Книга при всей своей архитектурной законченности разомкнутая и вбирающая в себя многое и многое явно не написанное, и написанное до, и то, что будет написано после…

P.S. Есть один момент в книге, с которым я категорически не согласен, против которого восстает все мое естество поэта и пьяницы: «Слинчев бряг»! Невозможность такого написания, обусловленная нерусской орфографией, безвредно употребляющей любые транскрипции, но грубоватым вкусом болгарского напитка, давшего нашему поколению несколько приниженное понятие о бренди.

Как писал Бродский: «О неизбежность «Ы» в правописании жизни».

Об авторе: Дмитрий Аникин родился в 1972 году в Москве. Живёт в Москве. По образованию – математик. Предприниматель. Публикации в печатных изданиях на настоящий момент времени: циклы стихов в журналах и альманахах «Новый мир», «Prosodia», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Перископ-Волга», «Кольцо А», «Дегуста», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Сетевая словесность», «Изящная словесность», «Клаузура», «Русский колокол», «Точка зрения», «9 муз» и др. Лауреат конкурса «Золотое перо Руси». Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник». Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки».

Ирина Свинкова. Да нет, это не другое. Рецензия на книгу Игоря Вольфсона «Ну это совсем другое»

ДА НЕТ, ЭТО НЕ ДРУГОЕ

Рецензия на сборник прозы Игоря Вольфсона «Ну это совсем другое»

(Москва, издательство «Стеклограф», 2024 год)

Книгу прозы «Ну это совсем другое» Игорь Вольфсон писал тридцать лет, если верить авторскому предисловию. Сборник вышел осенью 2024 года в московском издательстве «Стеклограф» и состоит из рассказов, сюжетно не связанных между собой. Это философские зарисовки – одновременно и смешные, и трогательные, и печальные слегка. Но печаль сия по-вольфсоновски светла, что является органичным для автора приемом.

Каждая история из этой книги пронизана тонкими лейтмотивами, запечатлевающими эпоху, в которой живет повествование. Структура текста рассказов книги «Ну это другое» мастерски вырабатывает сами-в-себе противоречия, создавая многогранное изображение внутреннего мира персонажей.

И все же я бы хотела уделить внимание не столько обсуждению сюжетных линий, сколько исследованию контекста, влияющего на формирование автора. Стилистические особенности, его личные, «вольфсоновские», делают каждый рассказ объемным и запоминающимся. Можно заметить, как Игорь Вольфсон через мелкие детали раскрывает глобальные темы, такие как любовь, утрата и идентичность.

Некоторые образы почти евангельские.

«— Все, все, прекрати уже. Невозможно с тобой. Какие же тогда предыдущие шесть [заповедей], если в этом хаосе не то что опереться, и зацепиться-то не за что?!

— Что значит «какие»? Уж, по крайней мере, не те, вышеперечисленные. Запретительные. Не убий, не укради, не прелюбодействуй… Любого психолога спроси — частица «не» имеет обыкновение проскальзывать, оставляя за собой действие, которое из запрещенного подсознательно если и не становится разрешенным, то начинает пробоваться на вкус. Так что изволь использовать конструктивные заповеди. У каждого они свои.

— И у меня?..»

Автор мастерски выводит на свет сложные человеческие отношения, оголяя эмоции и внутренние переживания своих персонажей. Каждая страница напичкана образами, которые, подобно живым существам, бурлят и движутся, заставляя читателя углубиться в их мир.

Темы понимания своих родителей, темы любви и ухода, веры и сомнений пронизывают каждое произведение. Социальная реальность переплетается с философскими размышлениями, создавая уникальную атмосферу, которая заставляет задуматься о вечных вопросах бытия. И, конечно, важной специей ко всем этим литературным закускам является неповторимое вольфсоновское чувство юмора.

«На седьмой год двадцать первого века от Рождества Христова, в день казни Его, поезд «Невский экспресс», как и положено, убыл из Москвы под звуки газмановского марша, намереваясь через четыре с половиной часа достичь Санкт- Петербурга…»

Предыдущая книга Игоря Вольфсона «Небылицы» зарекомендовала своего автора в качестве прозаика-орнаменталиста, потому вдвойне интереснее в новом сборнике наблюдать его как писателя, в чем-то наследующего взрослой прозе Виктора Голявкина.

«А было это так. Как-то раз я умер. Ну, случилось что-то там непоправимое, не помню уже, — и нет меня. Посуетились, поплакали, на землю грешную опустились — надо ведь и похоронить как-то. И не вернешь, и разлагается, да и обычай таков. Оформили бумажки, день назначили, место определили и церемониал заказали. И вот настал означенный день, приглашенные прибыли, зрелища ждут и скорбеть начинают. А я не спешил — посплю, думаю, еще немножко, уж похорониться-то всегда успею. А толпа нервничает — покойничка нет, цель сбора неясной становится — волнуются люди…»

Говоря о стиле коротких рассказов Голявкина, можно вспомнить Михаила Зощенко и выделить следующие черты, объединяющие манеру их письма: короткие емкие формы, иронический склад речи, огромное значение интонаций, нередкое повествование от первого лица. Пожалуй, корпусу ранних произведений обоих этих авторов и наследуют рассказы сборника «Ну это совсем другое». Однако же Голявкина в них больше, поскольку Голявкин есть атмосферность, абсурдность, смещение земной оси в бытовых предлагаемых обстоятельствах. Он как бы восходит к Хармсу, но Зощенко не дает ему взлететь, держа за ноги. Вот в таком парении между небом и землей Голявкина встречает наш Вольфсон и немедленно воспаряет на его уровень, да не убоюсь я таких сравнений.

Однако не надо полагать, что все рассказы в книге абсурдные или юмористические. Для того и писал Вольфсон книгу тридцать лет, чтобы побаловать своего читателя изобилием жанров. Так, наряду с иронией, рождаются философские эссе о главном Учителе – Вилене. Или возникают зеркалистые эссе о днях недели, подобные путевым запискам или дневниковым заметам. Обратите внимание, как при этом в них работает стилистика – из размышлений рождается речь человеческая. Все как в нашей голове и обстоит ведь.

«Сказка закончилась, а жизнь продолжается. Освободил, скажем, Комарик Муху-Цокотуху и жениться на ней хочет. Трофей достался победителю, пир на весь мир; освобожденная невеста, что твоя персидская княжна, раскрепощенной статью вплывает в роль статистки. Держится гибельного пути из одной неволи в другую. Паук-то кровь из нее выпивал быстро, а Комарик будет медленно, смакуя, жальце у него тонкое, длинное, надолго хватит… Вот какой фокус: славя победителя, мы, люди, закрываем глаза на очевидное, на собственный опыт: пауки где-то там плетут свои кружева, а комары здесь и сейчас кровь высасывают, заполняя паузы омерзительным звенящим зудом. Да здравствует Комар! Он победил, на трон его! Ему теперь все дозволено! И Муха эта, к слову сказать, обогатилась незаконно, находку вернуть не озаботилась, налоги не заплатила, заразу всякую разносит, да и пахнет от нее дурно… Так приятно отыскивать в новом зле нотки добра и делиться находками с соседями по… Но что это? Аэроплан садится прямо в море?! Нет, мы так не договаривались, билет, конечно, в один конец, но не конец же это?! Внезапно шасси нащупывают узкую полоску земли. Нимфа Керкира приветствует воздухоплавателей. Уффф…»

Одним словом, книга «Ну это совсем другое» – не просто сборник рассказов, но и зеркальное отражение нашей действительностями, со всеми ее страданиями и радостями, но больше – с радостями. Иначе это был бы не Игорь Вольфсон.

Об авторе: Ирина Свинкова – филолог, литературный критик, прозаик. Родилась в Москве в 1971 году в семье филологов. Окончила в 1995 году филологический факультет МГПИ им.Ленина. Автор многочисленных рецензий и монографий, а также сборника рассказов «Легкомысленный гербарий». Номинировалась на премию «Неистовый Виссарион» в 2019 году.