Николай Лаевский. Маковка. Отрывок из будущего романа

 МАКОВКА

Отрывок из будущего романа

Маковка слезла с телеги и благодарно помахала ручкой. Деньги за проезд с нее не взяли. Да и не стали бы. Маковка была метр пятьдесят с кепкой и худенькая, как самая скромная швабра. Размер и вес компенсировали глаза – глубокие, как озера, в которые если и ныряют, то только с аквалангом. Копна рыжих волос торчала во все стороны, напоминая классический пожар, крохотные угольки от которого попали на лицо в виде веснушек. Маковка отряхнула платье и сняла со спины огромный, по неясным причинам квадратный мешок. Удивительно, как общая хрупкость девочки сочеталась с чем-то таким объемным и, судя по всему, тяжелым. Выяснилось, впрочем, что почти все пространство мешка занимал ярко раскрашенный ящик. Ящик, на котором были нарисованы полянки с пони, нежно-розоватыми замками, озерцами с радугами и большим количеством флажков, бабочек и прыгающих зайчиков. Глядя на это чудо дизайнерской мысли, ни у кого не оставалось бы сомнений, что, если ящик не принадлежит маленькой девочке, то он явно находится в распоряжении довольно крупной феи.

Маковка несколько раз щелкнула пальцами обеих рук и прижала ладони к коленям. Через пару минут дрожь прошла. Она не была такой уж трусихой, но знала, на какой риск идет ради исполнения своего сокровенного желания.

Внутри ящика оказался мешок с едой и четыре раскладывающихся прута. Поколдовав над ними, Маковка соорудила пирамиду, в центр которой поместила ящик, служащий ей трибуной. На самодельной пирамиде, что вполне укладывалось в общую картину, тоже были флажки, бабочки и разноцветные ленты. Весь необходимый для трибуны материал девочка собирала несколько месяцев.

У Маковки была мечта. Огромная (почти необъятная) и такая горячая, что даже в сжатом состоянии едва помещалась в ее сердце. Она лелеяла ее еще до побега из приюта «Злые и Козни». Там не давали петь. Будет справедливо добавить, что там также запрещалось декламировать, устно мыслить и играть в любые игры, где было необходимо говорить и контактировать с «социумом». Персонал всякий раз произносил это слово с трудом, по буквам, из-за чего дети боялись еще сильнее. В один особенно несправедливый день Маковка сделала первый отважный шаг. Она закрыла глаза и начала петь. Про себя. В дальнейшем ее не раз подозревали и отправляли заниматься хозяйственными делами сверх нормы, но Маковка едва заметно улыбалась – краешками губ, заставляя мышцы лица всякий раз совершать подвиг.

Жизнь в приюте нельзя было назвать такой уж невыносимой. Хотя им, сиротским детям, не с чем было сравнивать. Один мальчик прочитал книгу про войну и назвал их жизнь казарменной. В плохом смысле. Он объяснил, что так называется жизнь, насыщенная холодом, голодом и суровыми правилами. А еще рукоприкладством, подстрекательством и ябедничеством.

Из приюта «Злые и Козни» Маковка решила сбежать год назад. Останавливал лишь один важный вопрос. Что она будет делать в мире, расположенном за решетчатыми окнами? Превратится в служанку и станет работать за еду? Этого хватало и здесь. Но однажды цель в жизни сама нашла Маковку.

Был праздничный день, и ее вместе с несколькими другими приютскими детьми взяли на прогулку в город. Надзирательницы, разумеется, выдали детям самую приличную одежду и каждому дали по монетке. «Злые и Козни» умели пустить пыль в глаза.

Так или иначе, для Маковки тот день стал поворотным. Не потому, что она наконец-то была нормально одета. И не из-за монетки, на которую толком ничего не купишь. Она увидела, как девочка, ее ровесница, чуть подпрыгивая, бежит ей навстречу. Так легко и свободно, словно пушинка. Вот только пушинки петь не умеют. А эта девочка-пушинка – пела. Пела так, что у Маковки потекли слезы, хоть она и знала, что за плач ее сурово накажут.

Встав на раскрашенный ящик, девочка пригладила платье. Кое-кто уже бросал на нее снисходительно-заинтересованный взгляд. Маковка начала шевелить губами. Люди, проходя мимо, недоуменно останавливались на пару секунд, а затем уходили, ощущая какое-то тревожное чувство. Маковка перешла на шепот. На этот раз прохожие останавливались чаще. Некоторые зеваки даже предпринимали попытки разобрать слова или хотя бы буквы, но на этой, как сказала бы Маковка, «стадии» сие было невозможно. Слишком въелась в ее хрупкое тельце жизнь в приюте.

Миновав некоторое количество «всхлипов», Маковка очень громко, но нерешительно прокашлялась, как бы стесняясь самого факта своего существования. Теперь она дала знать о себе всем в радиусе десяти (как минимум) шагов. Маковка не знала ни одной песни. Она и читать вовсе не умела. За всю ее жизнь она застала только книгу рецептов «Сто блюд из крапивы». Потому Маковка пела, используя одни гласные. Она не знала термина «вокализ». Она не знала ничего, кроме своей грустной, полной невзгод жизни. И она пела об этом. Да, слов не было. Но ее голос медленно набирал силу, а самая чувствительная часть толпы двигалась как морская волна. Маковка пела обо всем, пусть этого всего в ее жизни было мало. Она пела, и чистый ее голосок пронизывал людей, даря ощущение, что они, пусть даже в глубине души, поют вместе с ней. Маковка дарила миру всю себя, поднимаясь выше с каждой нотой. Когда она добралась до той высоты, где находилась самая ее суть, девочка резко оборвала вокализ. Толпа пошатнулась. Раздался хлопок ладони об ладонь, и спустя долю секунды жизнь Маковки изменилась навсегда…

Об авторе: Николай Лаевский – поэт и прозаик. Родился в 1991 году. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Получил дополнительное образование актера озвучивания и дубляжа. Автор четырех книг и комикса.

Лидия Григорьева. Термитник. Роман в штрихах (фрагменты)

 

Хуторок в степи

«Отца-матери у него нет, только вот мы – дед с бабкой. Наш это, наш, вот документы, отдайте его нам».

И к ним вытолкнули из общего ряда истощенного дохляка в лохмотьях, пропитавшихся смесью крови и мокрой глины. Остальных повели в овраг и велели им лечь и не двигаться пока не приедет перевозка для раненых и пленных. Кормить, хранить и беречь их никто не собирался. Но тут, как на зло, затесался среди них один контрактный немец с повязкой Красного креста. И командир велел включить «гуманизм и терпимость к врагу», как их учили в международном лагере на переподготовке. Придется отгрузить этот балласт в тыл, вместо того чтобы... и прикопать, чтоб как землей от взрыва. Но с этим немцем... Потом вопросов не оберешься. Одно дело воевать, другое дело убивать без дела раненого и безоружного.

И пока дед с бабкой вели доставшегося им по переговорной квоте чужого парня к старенькой разбитой машинке, за их спиной в овраге полыхнуло так, что дрогнула и задымилась земля до самого неба. Но они даже не оглянулись.

Парень был им чужой. Зато живой теперь будет. Своего внука они давно потеряли, еще в самых первых боях за их никому, кроме них самих, не нужный хуторок в выжженой и бесплодной степи.

28.05.23

Кровать с балдахином

Трудно в это поверить, но ему для вдохновения всю жизнь хватало одной жены. Спали они отдельно, но он почти каждую ночь приходил к ней и, если надо было, иногда ласково, а иногда грубо ее будил. Все зависело от того, как идет работа. Он давно считался едва ли не самым лучшим аранжировщиком среди живущих в своей стране, и работы у него всегда было не просто много, а очень много. Он и спал порой у себя в студии, маленькой и довольно душной пристройке к дому ее родителей в Малаховке. В этом обветшавшем уже большом доме, как помнится, и медовый месяц они провели, денег ни на что другое не было. Родители Инны неохотно, с кривой улыбкой, отдали тогда им ключи и предупредили, что в доме стоит не рухлядь, как ему может показаться, а старинная мебель и антиквариат. И когда под ними, от молодой их страсти, развалилась скрипучая кровать красного дерева с резными ангелочками на прикроватных столбах по бокам и даже каким-то подобием балдахина, то свекор с упреком сказал неугомонным молодым, чтоб вызвали мастеров и починили . Что кровать эта еще екатерининских времен и, может быть, даже из самого Зимнего или Летнего дворца была вывезена его дедом, боевым комиссаром.

«Ну да, ну да.. Небось этот дед и возглавил тогда шайку таких же, как он, боевых грабителей и матросов», – подумал про себя Никита. И заказал на Озоне новую широкую и крепкую кровать. Без балдахина.

10 октября 2023

Мусорщик и билетерша

Как это могло случиться в их академической среде? Родители этого молодняка со всех сторон не просто доктора наук, а по меньшей мере членкоры. И сын с невесткой не подвели родню, получили красные дипломы. И ушли из науки, даже не ступив на порог ее. А занялись бизнесом. Но таким, что и сказать-то неловко: вывозом городского мусора и организацией гастролей модных певцов и певичек. Это звучало, как ему казалось, унизительно. Кому расскажешь, что сын не математик, а мусорщик! А невестка что-то типа билетерши. Чем больше реализует билетов, тем сытнее станет их жизнь. От такого непредвиденного позора, а как еще назвать такое понижение социальной планки и такое обрушение родительских надежд, он решил скрыться из родного города с глаз долой. И окончательно закрепился в лаборатории небольшого английского университета, подписав довольно кабальный договор на оставшиеся до пенсии годы. И когда на севере-востоке Англии закрыли не только лабораторию спектрального анализа, но и сам университет, он понял, что остался ни с чем. Служебную квартиру следует сдать, выходное пособие такое, что не разгуляешься и жилье не приобретешь. А возвращаться с пустой сумой к преуспевающим в их позорном для его слуха бизнесе детям как-то не комильфо. А дети и правда преуспели. Бизнес их оказался сверхдоходным. Поначалу они построили огромный особняк, потом обросли домами и виллами на Кипре и в Испании. Купили квартиру в Дубае, потому что это стало модно в их кругах. А что это за круги, он не знал и знать не хотел.

«Ученье – свет, а неученье – тьма», – горько усмехнулся научный пенсионер, переступая порог новой квартиры, купленной для него детьми, мусорщиком и билетершей. Трудно ему было смириться с тем, что наука и наука жить порою прямо противоположны по задачам. И по отдаче.

1 августа 2023

Лучница

Разговор за разговором, и ты невольно начинаешь на себя примерять это чужое платье – чужую юность. Смотришь – не сходится, застежки лопаются или, наоборот, слишком просторное, мешковатое, не к лицу.

Ну вот было у нее много любовей, причем влюблялась всегда она. Поджигательница чужих семейных овинов. Смотришь, уже пылают до небес стога душистого свежего сена. Значит, коровы и дети будут зимой голодными. А их отца уже давно увели огородами, на веревочке, как бычка.

Разорит гнездо-другое и поет себе на заре, новую любовную трель выводит.

А ведь с виду и не скажешь. Ученая да работящая. Стройная да гибкая. Тугая, сильная, натянутая, как тетива. Да и спортом всегда занималась, из лука стреляла. Чемпионкой страны чуть не стала. Лучница – разлучница... У самой уже давно двое народилось от разных законных мужей. Один даже девственником ей достался. Но вот как торкнется под ребро что-то горячее, невыносимое. Еще чуть-чуть, и скромное ее платьице прожжет насквозь – вот и пропал мужик. Идет за ней, как заговоренный.

Это сейчас она внуков нянчит. А глаз все равно горит да нутро загорается, если вспоминать начнет.

А рассказать некому. Вроде и стыдного ничего нет – все можно законами природы объяснить, по натуре, так сказать, было. А рвется изнутри, в слова преображается. Такое тайное да интимное только попутчице случайной в поезде можно рассказать. Дальше нее не пойдет, только поохает да поахает, да и забудет.

А тут как раз соседнюю дачу сдали незнакомой семье, чужакам неведомым. Поселок дачный был ведомственным, считался элитным, исключительно по близости к столице. А дачи старые, деревянные, хрупкие, если уж и не дряхлые совсем. Все тут давно знали друг друга, чужие секреты тут же становились общими.

Вот и пошла гулять по лесным просекам с новой соседкой, и взорвалась изнутри словами о сладостном и давнем, запретном и полузабытом. Думала, чужая, не запомнит, отмахнется. Тогда и услышала: «Не мое это платье, не по размеру. У меня другая юность была. Дети без отца росли. На трех работах пахала...» Что-то странное при этом, как показалось, прозвучало в глухом голосе случайной спутницы. И тогда она впервые внимательно посмотрела на нее. И что-то дрогнуло внутри не по-хорошему. Ну да ладно.

Лето выдалось в этом году сухое и жаркое. А ночью вдруг разразилась долгожданная гроза. Молнии били без передышки, и никто не знает, почему загорелась именно дача лучницы, и почему она оказалась дома одна, несмотря на большую семью, которая в летние дни обычно заполняла собой все медовые ячейки большой старой дачи.

А новые соседи, видимо, крепко спали. Поэтому слишком поздно вызвали пожарных.

Бандуристы

Три часа пополудни – любимое время Галины Савраскиной, в замужестве Нечипайло. Неизвестно, откуда что бралось: прибавлялось сил, тело становилось легким, почти невесомым, ноги были готовы выделывать танцевальные коленца, голос становился звонче, и студиозусы поднимали головы от телефонных экранчиков и начинали смотреть на нее во все глаза и слушать во все уши, вынимая из них невидимые до того беспроводные наушники.

А она, запрокинув голову, встряхивала рыжей шевелюрой, как гнедая лошадь пышным хвостом на военном плацу, могла бы и победное ржание издать, если бы не боялась потерять нить обычной для нее рутинной лекции, ни о чем таком уж особенном. Но завораживала и покоряла молодую аудиторию вспышками энергии, красотой голосовых модуляций и боевым окрасом дизайнерских одежд.

А что... время-то и впрямь выдалось им всем военное. Воюют все, не переставая. Институты и кафедры перестраивают и сдвигают свои квадриги в боях за бюджетные и частные милостыни, называемые грантами на научные разработки.

И в ее аудитории есть «золотые детки», которые могут за семейным ужином вдруг сказать, что у них есть крутая тетка, читает свой спецкурс так, что заслушаешься. И он бы хотел, папочка, к ней в магистратуру. Такая фемина выведет его на орбиту научного анализа. Эту странную науку она им и преподает.

Вот только фамилия у нее неудобная для нашего времени. Но говорят, она уже развелась и фамилию скоро сменит на нашу. А муж ее давно уехал в Канаду и там вошел в круги, о которых у нас сейчас не принято вспоминать. В общем-то... говорят, был пианистом, а стал бандуристом. Ансамбль из слепцов создал на деньги диаспоры. Одним словом: «Взяв бы я бандуру та заграв, що знав. Через ту бандуру бандуристом став».

Вечером, переодевшись в домашнее и поужинав варениками с творогом, Галина Нечипайло сначала долго слушала трио Маренич, а потом на тихой слезе подключалась к Скайпу. И часто до самого московского утра говорила и говорила с любимым мужем. Прерываясь только на репетиции его ансамбля, а они там, в канадской глубинке, были не каждый день. Поэтому она и просила деканат ставить ее спецкурс на вторую половину дня. Не высыпалась. От любви и дури – до игры на бандуре...

В новом расписании их института она уже стояла как Савраскина. И мало кто знал, что это была фамилия ее мужа. Именно она из них двоих была в девичестве Нечипайло.

Вот ведь как: время-то их «не чипало, не чипало», да вдруг зацепило и поволокло. И никому до конца непонятно, кто из них тут больший бандурист. И зачем. И почему.

22 августа 2023

Соитие

Она была безымянна – эта картина, на которой лоснились и бликовали перламутровые лепестки с жемчужными каплями дождя. И на которой слились в одно целое три зрелых, обильных плотью розы. Нежный розовый румянец на лицах этих трех прелестниц, школьного, скорее всего возраста, притягивал взгляды публики. Красота магнетической силы.

Ну и как назвать? Три сестры? Три грации? Просто «Тройка» с намеком на ревкомы 30-х? Юные революционерки с фанатическим румянцем на щеках. Это может понравиться релокантам, наводнившим очередную «столицу мира». Примут за своего. Если вообще примут.

И вспомнил день, когда он их встретил в саду у Нади. Да, именно встретил, иначе не скажешь. Розовый куст, вздрагивая от первого осеннего ветра, всеми соцветиями стремился отражать рассеянный солнечный свет, но уже исходил ранней осенней слезой. Цветы на нем росли купами, крупными соцветиями, словно прижимаясь друг к другу, чтобы спастись в любовных или дружеских объятиях от скорых заморозков, от гибельного зимнего безлюбовья. Он хорошо помнил, что эти три опаловые розы столкнулись с ним на входе лицом к лицу, словно это были не цветы, а персонажи любовной пьесы с трагическим финалом. Это на мгновение остановило его. Мгновение, достаточное для того, чтобы почувствовать, что в саду за чайным столом уже сидел кто-то чужой и третий, и его вкрадчивый баритон обволакивал собеседницу липкой паутиной соблазна. А Надя смеялась. Как хорошо он знал этот ее смех! Она сама как-то назвала этот свой нежный волнующий рокот гормональным. Дрожь пробежала по его хребту от макушки до кончиков пальцев.

Он достал из рюкзака свой Nikon и сделал несколько снимков этих розовых девичьих головок, слившихся в любовном порыве в единое целое. Он не мог не помнить, что именно это невольное любование прекрасным и привычка делать свою фотоработу в любых обстоятельствах остановили его тогда на пороге беды и унижения. Он тихо открыл калитку, никто даже не заметил, что он приходил. А через пару месяцев он получил от них приглашение на свадьбу. Потом уехал.

Теперь на этом европейском фотобиеннале он выставил несколько своих работ из цикла «Персоны сада». И эта работа должна была стать центральной. Осталось только дать ей название.

«СОИТИЕ, – подумал он. – Никак иначе». И поставил подпись под фотокартиной.

17 августа 2023

Старое золото

Что-то она его ото всех прячет, этого своего четвертого мужа. Может, карлик, может, горбун. Но она всегда без него на всех встречах, деловых и личных...

А ведь предыдущего знали все. Тоже был не красавец. Но личность яркая.

Жаль только, что личность – это не лицо. Но с лица воду не пить. Да и любила она его.

Первый подло оставил ее одну с дочкой и даже пытался лишить ее прописки и выселить из Москвы, доказывая, что брак был с ее стороны если не фиктивный, то уж точно по расчету. Но заявление у него не приняли. Наличие младенца говорило властям об обратном. Второй – пил. Да так, что довел не только себя, но и ее до белой горячки. Третьего любила, как бешеная. А он был обычным мужским шовинистом и считал все ее научные труды и заслуги случайностью или даже «списанным уроком», шпаргалкой любовника из академических кругов. А любовника, он считал, при ее внешности у нее не могло не быть.

Пышные её волосы цвета старого золота. Медового цвета глаза. Молочная кожа без пятнышка. Сочные, всегда влажные аппетитные губы. Свои, без ухищрений. И он, этот третий, хотел запереть все это богатство в сундук и доставать только по большим праздникам, пока не пропиталось нафталином, как любимая лисья шуба сияющего рыжего цвета.

Хороша она была даже в этом возрасте поздней зрелости.

И вот теперь этот четвертый. Прямо какой-то «агент под прикрытием». Просто он где-то там есть, и все. Чтобы не подумали, что она вышла в тираж и больше никому не нужна.

Друзьям в интернете постоянно сообщала, что уехала к нему в Питер и скоро вернется в Москву. Где, по сути, ей давно нечего было делать. Лекции в частном ВУЗЕе давно читала онлайн. Заседания кафедры и научного совета были два раза в месяц, по субботам. Избежать их было легко, записавшись спикером на следующее заседание.

Подловили ее совершенно случайно. Въехали на Сапсане в Питер на выходные большой компанией да и встретилась на платформе. И этот загадочный четвертый ее встречал. Он оказался крупным импозантным мужчиной средних лет в дорогом долгополом пальто, такие были в моде лет двадцать назад. Не старый, нет. Пожалуй, пожилой, но не обветшавший.

И стало вдруг понятно, как день: она стеснялась не его. Стеснялась своей нелюбви к нему. Это и была ее тайна. Тайна большой нелюбви, которую лучше хранить за семью печатями, как хранят запретную или даже преступную страсть, боясь обнаружить и обнажить. Как нечто постыдное.

27 августа 2023

Этюд Шопена

Светлый такой мальчик. Беленький. Пригожий. Всегда всем улыбался. Помимо своей воли.

Потому что, будь его воля, он бы их всех зубами загрыз, так они все ему опротивели.

А они ему: «Играй, играй, чудесный ты наш. Шопена, Шопена наподдай». Но он-то знал, что у них только шопинг в голове, а не Шопен, у этих жен и содержанок.

А они ему: «После фуршета много еды останется, покушай потом вместе с обслугой на кухне. Ты ведь тоже поляк, как и твой нищий гений. Или ты литовец. Нам без разницы, но ведь вы сами виноваты, юнцы. Не тому учились в школе, как мой папа говорил!»

Ранним, туманным по осени утром из особняка Зеньковских в безналоговой зоне, на границе одного из новых минигосударств, разъезжались гости. Вернее, те, что остались живы после внезапно охватившего многих из них удушья, когда в конце гламурной вечеринки вдруг лопнули цветные декоративные шарики, наполненные, как оказалось, веселящим газом.

У высоких замковых ворот их ждал улыбчивый светлоглазый юноша в белом смокинге с живой бабочкой на шейном платке. Выжившие, в том числе из ума, ночные гости закрытого для посторонних мероприятия опускали в его шапокляк, цилиндр, стильное клоунское кепи драгоценности, банковские карты и телефоны.

«Для бедных поляков, для бедных литовцев!» – издевательским тоном восклицал стервец. Между прочим, недавний лауреат конкурса имени кого-то там в Париже. Где некогда бедствовал его великий земляк.

Да что там великий! Величайший.

Не для того же он страдал. Не для того...

30 августа 2023

Новобранец

«Под землей живем, привыкай. Летают эти гады беспилотные над нами, даже ночью на движение реагируют. Но только если выше метра. А так бы все ресурсы взрывные растратили на зайцев-кроликов. Развелось их тут в лесопосадках видимо-невидимо, после того как разрушили тут все, в том числе частные кроличьи хозяйства. Так что бери волокушу, нагружай снарядами, ветками замаскируйся, и, как стемнеет, опять ползи потихоньку промеж кустов, по высокому бурьяну, от орудия к орудию. Разгружай волокушу и обратно. Прошлой ночью же получилось. Три ходки успел сделать. Ты худой да плоский, плохо питался, наверно, в детдоме. А юркий, словно уж какой! И жилистый, сила есть. Повезло нам, кажется. Новобранцев нам мало доставалось при раздаче, когда выбивало напрочь полбатальона и вас к нам подгоняли, чтобы дыры заткнуть. Да и что тут говорить, выбивало молодняк этот очень быстро. Неумехи ретивые. В бой рвались, без понятия, что сейчас сражаются не люди, а машины. А мы хоть и в дядьки им по возрасту годимся и беречь себя научились, а их не успевали ничему научить.

Эх... Бери ранец, новобранец! Да хлеба ломоть, да кусман сала, да фляжку со спиртом не забудь. Ну, пацан, в добрый путь. Ждем до рассвета, потом начнем огнем их покрывать, а ты как раз посередке можешь оказаться.

Адрес матери оставил ротному? Ах, да... ты же из детдома. Выходит, никто и не узнает, если что...»

12 декабря 2023

Спиноза

А вот мыслитель-графоман... Это еще та незадача. Был один такой в моей жизни. Писал трактаты. Да, философские трактаты, представь себе. Сначала от руки. Потом на пишущей машинке. А потом уже файлы загружал и рассылки делал сразу по десяткам, а потом уже по сотням электронных адресов. Тяжелая доля. Нет, не у него. А у тех, кого он обрекал на прочтение. Ну, например, по должности в научном журнале или, что хуже, по дружбе. Да...

Сам-то он был вполне собою доволен, ведь времени зря не терял – мыслил. Значит, как говорили его предшественники, существовал. А на что существовал – тоже не вопрос. Шлифовал оптические стекла! Как Спиноза! Тот ведь тоже мастером в этих делах был. Не шучу. И наш мыслитель со временем мастерскую оптическую открыл, одну, потом вторую. Потом счет им потерял. Образование профильное позволяло. Физтех закончил с отличием... еще в те, советские, времена. Тогда хорошо, говорят, учили. Люди многое могли. На многое были способны. Он когда-то даже кандидатскую по оптическим эффектам в космосе с блеском защитил. Едва за двадцать ему было. Оставляли на кафедре, но он ушел. Чтобы мыслить.

Есть в этом во всем какая-то безрассудная удаль. Он все думал, что если сейчас его не поймут, не издадут, не начнут изучать и внедрять в общественное сознание, как какого-то там Хайдеггера, то ведь потом, дальше, в вечности... Расшифруют, осознают и растащат на цитаты.

Ну да, ну да... ты угадал. Он оставил большое наследство. Но не в научной философии, как мечтал. Его «побочка», оптические мастерские и прочая, как он думал, лабуда, принесла немало денег. И сейчас его дети судятся за свои наследственные доли. До смертоубийства чуть не дошли. А сундук с его рукописями, он, кстати, по старинке хранил свои философские сокровища в основном на бумажных носителях, отвезли на старую дачу. А при дележе наследства там такое творилось...

Сгорела дача, говорят. Жаль, ах, как жаль, что мысль нематериальна.

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать, ни в ломбард заложить, как сказал кто-то, не помню кто, не силен в этом. Но – в любом случае – этот кто-то был прав.

7 января 2024

Пройдоха

«О-о... мы с тобой – два дурака пара», – сказала она. «Ты хотела сказать: два сапога пара». «Нет-нет. Именно два дурака! Ведь опять влезли туда, куда нас не просили. Насоветовали ему, дали все данные, открыли ворота, как говорится, вот нас и запрягли. Теперь вези – не хочу. А я похохочу. Так ведь? А он ведь половину докторской у тебя слизал, а ты молчишь».

И она пошла на балкон снимать промороженное на январском ветру белье. Он вышел туда же выкурить, как всегда, последнюю сигарету. Дверь захлопнулась, и они остались там, обморозились и попали в ту самую больницу, где работал их давний знакомый, которого именно они и насоветовали тестю взять врачом с последующим повышением. Их протеже даже обрадовался, как им показалось, отдал распоряжение обработать обмороженные места мазью, поставить капельницы, сделать укол успокаивающий. И более никакого особого внимания, никаких вопросов о самочувствии они не дождались. Они так и пролежали всю ночь на высоких носилках, на сквозняках в проходном коридоре, пока утром не прошел ее отец. «Как же так, – сказал, глядя на их забинтованные пальцы, – почему мне никто не позвонил, раз вы сами не можете набрать мой номер. Вот ведь два дурака, прости Господи. При чем тут ваша деликатность. Хотите ампутацию конечностей, когда можно обойтись пересадкой кожи, как при ожогах? Но все нужно делать вовремя. Спасать себя надо уметь! Есть же свободные места в палатах!! А где дежурный врач? Ах, сменился. Но он же ваш старый друг!»

«Ну да... – прошептала дочь сквозь марлевую маску на лице, –...и, типа, лучше новых двух... Что мы ему, папа, такого хорошего сделали, что он нас так невзлюбил...»

«Вчера я как раз приказ подписал о его назначении моим замом. Уйду, он тут все возглавит. И отменить нельзя. Приказ в Министерство ушел. И он тоже... ушел...забыл о вас, что ли... чему вас только жизнь учит...» И добавил: «Прохвосту все по ГОСТу. Догнать и отобрать уже не получится. Но попробовать можно».

20 января 2024

Спальник

Стали они лагерем в тот раз над незамерзающей даже в морозы речкой Илеть, разбили палатки. Давно хотели сюда выбраться. Думали, леса тут глухие, марийские, почти тайга. Но через пару дней вокруг них уже десять палаток было. Молодой галдеж вокруг. Тишины не дождешься. Засобирались парни домой, да не успели. Отвлеклись на лакомое, девчачье.

Ей скажи, что она красивая, она и похорошеет тут же. Скажи: ах, как тебе идет это платье! И оно заиграет на ней, заволнуется фалдами, засветится, закружевится.

Девчонка, что с нее возьмешь.

И он взял. Не раздумывая. Потому что она сказала, что ей уже восемнадцать. А думать все же надо было. Кто его только за язык дернул! Раззадорил словами, поднес спичку к сухому хворосту. Она загорелась вся, запылала. Говори не говори, да теперь кто поверит, что она сама пришла, сама в спальник к нему залезла, якобы чтоб согреться.

Говорит, что из тюрьмы его дождется. Всего семь лет дали. Может по УДО и раньше выйдет. Не старый еще будет, сказала.

29.01.24

Герой-любовник

«Сходили в кино, называется. Столько звону было, и все зря. Ну ты же знаешь, амплуа классического героя предполагает наработанные годами штампы. Молодой, стройный, пылкий, пожирающий глазами предмет своего вожделения. А этот громоздкий увалень выпадает из всех наработанных веками схем».

«Не люблю этого актера, до телесной дрожи, до отвращения! Во все фильмы и сериалы его суют, как будто других нет. А ведь всюду у него одинаковое выражение лица, по которому видно, что еб..т молча, не глядя в глаза, а утром уходит не попрощавшись. Ведь очевидно, то есть видно очами, что по самой структуре своего тела и по снулому выражению лица он даже по роли слово «люблю» из себя не выдавит! Натура не та. Ни трепета, ни нежности, ни страсти. Тяжелая похоть во всех его телодвижениях, и более ничего!»

«Говорят, у него от каждой партнерши по ребенку. Слышала, что студентки тоже от него фанатеют, он преподает им актерское мастерство. Трудно представить, чему именно он их может научить».

«И тем не менее это главный еб..рь современного нам с тобой теле- и киноэкрана. То есть вот прям именно сейчас такой у нас герой-любовник нашего времени! Без явных лирических чувств и прочего любовного антиквариата. Есть только чувственность – или как еще можно поприличнее назвать эту жидкую и скользкую субстанцию, которая сочится из всех пор его громоздкого тела, включая уши. Не потому ли многие героини, и киношные, и реальные, словно заколдованные идут на запах его семени! И ведь рожают, не требуя ничего взамен. Что характерно: и на экране, и в жизни».

«А мне сегодня любовь приснилась. Она вот здесь, в грудной ямке, живет, не ниже. Бабочки в животе у тех, кто, прости, острой пищи на ночь поел, это проблема, как говорится, телесного низа. А у меня не так. Вот тут, в груди они порхают, под самое горло поступает блаженство и растекается по телу. Жаль, что только во сне. Пока мой воюет, только так и могу к нему прикоснуться. И тут меня такой волной нежности обдает... девятый вал. Как, ты говоришь, фамилия этого актера? Не могу запомнить».

«И не надо. Забудь. Он не твой герой. У тебя свой есть. Может, и дождешься еще. Может, вернется...»

5 февраля 2024

Вопросы веры

Да, у Веры всегда были вопросы. И самые неудобные. И, что характерно, невовремя. Особенно замучила она своими вопросами в детстве. Любопытная очень была. И когда бабушка однажды от нее отмахнулась и с досадой сказала: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!» – маленькая Вера заплакала от жалости и к себе, и к этой Варваре.

В церковь ее впервые взяли в пять лет, до этого думали – мала еще, не поймет ничего. И опять испугали. Не разрешили ничего есть и пить. Заставили стоять в тесной толпе, а там было душно и страшно, как в лесу среди больших деревьев. И она незаметно ускользнула и каким-то чудом через боковую, едва заметную служебную дверцу слева от иконостаса пробралась в алтарь тогда, когда он был пуст, потому что весь клир вышел на амвон с чашей, Евангелием и славословием. Нашла, где спрятаться, свернулась калачиком под большим бархатным креслом, стоящим на огромных львиных лапах. И затихла.

После причастия ее хватились и обнаружили спящей. Она и дома долго не просыпалась. А проснулась поздно вечером и, захлебываясь слезами, сказала, что там она увидела много странных людей, в основном это были какие-то дедушки с бородой в длинных золотых халатах, похожие на царей из сказки, которые закрылись от всех тех, кто давно хотел есть и пить, а сами пили вино из большого (ей так показалось) кувшина и ели хлеб. А она от страха и голода сомлела и больше ничего не помнит.

«Новый Лев Толстой в доме растет, – пошутил тогда отец, – реформатор православия! Тот тоже отказывался есть плоть Господню и пить кровь его». Больше ее в церковь не водили. Ждали, пока созреет и дорастет до понимания. И она росла себе и росла. И произросла.

Крестили ее еще в младенчестве, в полной неосознанности происходящего. И это ощущение причастности к тому, чего она не понимает, не на шутку тревожило ее в годы учебы на факультете медицинской биофизики. А дальнейшая работа в биологической лаборатории не добавила ей веры в нечто иное, чем научные опыты и результаты. Тут всегда все ясно. И вопросы излишни. Спокойно и ровно шла ее жизнь, пока она не поехала зачем-то с экскурсией на Соловки. Долго ли, коротко ли сказка сказывается, да только именно там она причастилась впервые в жизни и после этого словно по воздуху прошлась, настолько перестала ощущать свое тело. Словно и правда Дух Святой осенил ее голову, набитую многими знаниями, неспособными тем не менее объяснить необъяснимое.

Да, воистину неисповедимы пути веры. Благорастворения воздУхов, глубокие покаянные вздохи и слезы блаженства на воскресных и праздничных службах стали для Веры насущной и даже какой-то болезненной необходимостью. А уж в вопросах веры со временем она стала неуступчива и даже слегка фанатична.

7 февраля 2024

Синяки

Под его взглядом одежда с нее спадала, как легкая пенка для ванной, когда выходишь из спасительной теплой воды в тьму внешнюю. Взбитая нежная пена ночной рубашки и раньше не совсем и не всю ее покрывала. Потому что любила спать голой. Да, именно голой, а не обнаженной. Обнаженка – это для его мастерской, где иногда так холодно, что не только она, но и другие его модели синеют до дрожи. И такими вот синими и предстают перед зрителями на его выставках. А их почему-то не так уж и мало. В Н/Й галерей едва ли не больше, чем закусочных. Продажи идут плохо. Не суть. Есть спрос, есть бэкграунд с непростой биографией, наживет скандалами имя, появятся и продажи. Но были и шипы на встречной дороге, где шины успеха с шумом лопаются и тормозят. К примеру, разве поймут иностранцы многослойные смыслы названия выставки СИНЯКИ?!

Только носитель языка может вспомнить, что синяками на его бывшей родине называли пьяниц, испившихся до синевы. А еще это синяки и гематомы на ее хрупком, костистом тельце после побоев пьяного художника. Или краска на ее гусиной коже – от индиго до лазури – во время инсталляции боди-арта с публичной фотосессией. Так что быть голой для нее – еще и работа. Этот перформанс с синяками от краски на теле оказался самым доходным. Собралась хорошая сумма донатов, которой заполнился антикварный цилиндр с атласной подкладкой на входе в галерею, с табличкой над ним на трех языках, включая родной: «Наши модели три дня не ели!»

И как сказать, кому тут повезло быть в фокусе у любителей горяченького и перченого в новом искусстве. Она четыре границы пересекла, чтобы догнать его, после того как он бросил ее и даже, как это ни банально звучит, «мать-старушку». Любила, что ли. Или не смогла жить без побоев и унижений. Статус беженки получить было нелегко: медсестра – значит военнообязанная в своей воюющей стране. Это легенды, что тут все и всем дают, только скажи, что ты из Мариуполя. И проверять якобы не будут, и не вернут обратно, потому что на самом деле ты из Горловки.

А вот когда она летела с тридцать второго этажа нью-йоркского небоскреба, синяков на ее теле было уже не сосчитать.

17 февраля 2024

Эндорфины

«И тут эндорфины как поперли! Да, надо бегать. Бегать надо. Встала не в настроении, зачем-то давление померила. А оно почему-то поднялось до неприличия! Как никогда. Казалось бы, голова не болит, пульс нормальный, аппетит в норме. Но вот радости утренней, для меня обычной, тоже нет. И я пошла на пробежку. И вот на втором повороте эндорфины прямо потоком в меня полились, клянусь, ощутила это. И пот бисерный тело покрыл. Словно окропили меня водой святой в Крещение. Там тоже подъем не только в душе, но и в теле иногда чувствую. Даже йога не так помогает равновесие в настроении поддерживать. А я радоваться люблю. Если мне сегодня не радостно, то что-то не так со здоровьем. Проверено. Давно, кстати, на латинские танцы записаться хочу. Вот уж где энергетика натуральная без химических добавок! У нас в Калифорнии этих клубных танцполов с тренером и жгучими латиносами в партнерах пруд пруди».

«А у нас в Казани еще морозы и снега по колено. И на дорожках гололед. Не очень-то разбежишься. А еще, ты знаешь, если неможется или болеть надоело, запишись в хор! Пение раскрывает дверь в другие пространства. В основном... иже если на небеси... Особенно церковное. И, конечно же, фольклор. Наши славянские – хоть бы какие, хоть бы чьи – распевы, сама послушай, поют «открытым голосом», словно бы «трубным гласом», из самого твоего нутра исходящим! Вообще скажу тебе, подруга: вдова ты или не вдова, а пока не мертва, двигаться надо! И не сомневаться, есть ли жизнь после шестидесяти! Ну и чада да внучата тебе там в радость! Тоже ведь – гормоны радости натуральные! Витаминки живые, не так ли?»

«Со школьной подружкой поболтать – тоже подзарядка хорошая. Сейчас никакие расстояния этому не помеха. Ну, я побежала. У тебя там снежный вечер. А у нас утро в разгаре. Еще один кружок по парку сделаю. У нас уже экзоты всякие цветут, аллергены свои выпускают».

«А я жду, когда снег сойдет и я машину свою смогу откопать! Недавно не успела ее в гараж отогнать, так за пару часов ее снегом занесло и сугроб на ней вырос выше самой машины!»

«Эх... а мне снег наш родной только снится. Тоже ведь эндорфин своего рода для русской души...»

25 февраля 2024

Алексей Винокуров. Отрывок из нового романа "Черный, зеленый..."

Известный в Санкт-Петербурге и других местах карточный игрок и сочинитель Достоевский знал твердо, что приятель его, Федор Павлович Карамазов, приехав в Одессу, первым делом познакомился со многими жидами, жидками, жидишками и жиденятами – а под конец и у евреев был принят. 

Окидывая взглядом свой жизненный путь, вижу, что мне повезло больше: у евреев я был принят прямо при рождении, во младенческой люльке, и не менее того – даже в Одессу ехать не пришлось. Про жидов, жидков, жидишек и жиденят и разговору нет, тут ни Карамазов, ни сам вышеперечисленный господин Достоевский не могли со мной равняться. Знакомства с указанными персонажами были у меня широки и разнообразны – э-ге-гей, Федор Палыч, посторонись, сраму не оберешься!

Едва я был принесен в родительский дом, все без вычета евреи обступили мою люльку и стали громко обсуждать мою внешность, характер и блистательные перспективы, ожидающие меня в очень недалеком будущем.

 – Какой хороший мальчик...

 – Бутуз!

 – Наверняка будет директором завода...

 – Как на маму похож!

Глупые евреи, – хотел сказать я, теряя терпение, – на кого же, по-вашему, я могу быть еще похож? На пророка Моисея? Или, может быть, на Бааль Сулама, мир с ними обоими?

Хотел, но не сказал – и не от избытка деликатности вовсе, как можно подумать. Просто тогда я еще не был близко знаком ни с Моисеем, не с тем, вторым. Да и говорить толком не умел, что может сказать умного ребенок пяти дней от роду?

Евреи, обступившие меня, были все, как один, разные: всклокоченные и гладко причесанные, но не было среди них ни одного лысого, такое уж это было колено Израилево – совсем без лысых. Некоторые увидят здесь пренебрежение к лысинам, но никакого пренебрежения нет, лысые тоже люди, но вот уж так нам повезло, и кто же нас в этом упрекнет?

При рождении моем комнату наполнили фиолетовые облака, а за окном пролетел журавль, что есть верный знак появления на свет великого человека – правда, только у китайцев. Позже, однако, выяснилось, что это не китаец никакой, а мой двоюродный дедушка Мендель Шлёмович – в миру Михал Сергеевич – вышел покурить в соседней комнате. Отсюда и сизые, да и любые другие облака, а журавли тут и вовсе не при чем.

Дедушка перестал быть Шлёмовичем, сходив в армию. При первом же построении товарищ лейтенант, выкликая его, запутался в зловредной еврейской письменности и только с ненавистью блеял, глядя в бумагу:

 – Мендальшло… Шмендлшто…

 – Михал Сергеевич! – бодро крикнул из строя дедушка, сразу поняв, что с таким именем это будет у него не война, а одно горе. И если даже взводный, человек по военным понятиям образованный, не мог сказать без мата обычного еврейского отчества, то чего ждать от сержантов, не говоря о рядовых? Так он и сделался простым русским человеком, и даже в паспорте потом это закрепилось как-то само собой.

Дедушка Мендель Шлёмович или, для своих, просто дядя Миша, был человеком выдающимся. Он начальствовал над всей мехуборкой города Москвы и различал в лицо мэра Промыслова, который тоже выделял его среди прочих чиновников города – людей уже в те годы отчаянных и лихих, хоть и далеко им до нынешних. 

В армии дядя Миша служил танкистом, что было совершенно непостижимо при его росте один метр восемьдесят пять сантиметров в высоту. (Рост этот, кстати сказать, фамильный в нашем роду, все мужчины так ходят, а некоторые даже и превышают, хоть и изредка). Непонятно было одно: как с таким ростом он помещался в советском танке Т-34 – вдвое, что ли, его складывали? Или, может быть, вчетверо?

Так или иначе, но танковую смелость, лихость и разгул дядя Миша перенес в штатскую жизнь. По городу ходили упорные слухи, что в кабинет его проведен кран, откуда, если его открыть знающей рукой, при сильном желании пойдет не вода, а чистое жигулевское пиво. Кран этот наподобие змеи тянулся прямо от Останкинского пивоваренного завода и снабжал дядю Мишу пивом, свежим, как нектар и амброзия.

Такого крана не было ни у мэра Москвы, ни у любого взятого наугад члена ЦК КПСС, ни даже у генсека Горбачева – все боялись и дули коньяк из бутылок. Не боялся один дядя Миша, нет, никогда, пиво было ему заместо родной бабушки. И после этого кто еще смеет говорить, что самые храбрые воины – это летчики?! Чем, в крайнем случае, рискует летчик? Всего только гакнуться со всего маху на землю без парашюта. А представьте-ка себе на секунду, что к вам в кабинет заходит ревизия и видит такой вот, с позволения сказать, пивопровод? Нет, на подобное не способны ни летчики, ни десантники, ни даже космические войска – только и исключительно танкисты. 

Понятно, что такого человека нельзя было не уважать. И понятно, почему именно дядя Миша предрек мне великую судьбу.

 – Леня нас всех еще прославит – станет директором колбасной фабрики, – часто говаривал он.

Так он меня и звал потом – Директор. Увы, я обманул его надежды, пойдя вместо фабрики скользким путем мага и чародея.

Однако и кроме дяди Миши были у нас в роду замечательные люди. Например, заслуженный артист России Моцарт. То есть, он был, конечно, не совсем Моцарт, просто все его так звали, не утруждаясь именем и отчеством. И на самом деле, капризом судьбы-индейки он оказался очень похож на великого австрийского композитора. При условии, конечно, если бы Моцарт родился от аидише мама, жил в Советском Союзе и благополучно дожил до пенсии без всякого Сальери, а вместо игры на пианино играл бы на театре.

Как уже говорилось, наш Моцарт был заслуженным артистом, то есть гистрионом не из последних. Однако верхом его актерской карьеры стала почему-то реклама банка «Империал», который снимал про себя богатые ролики и на этом промотался до трусов. В ролике, о котором идет речь, императрица Екатерина предлагает фельдмаршалу Суворову закусить, чем бог послал, Суворов упрямится, говоря, что ему все до звезды. Наш же родственник в виде какого-то графа сидит рядом с фельдмаршалом и лишь ближе к концу прорывается в кадр по правому флангу. Хорошо видно, что Моцарт, как и положено графу, с аппетитом кушает приготовленную реквизиторами фаршированную рыбу. Еще лучше видно, как после слов фельдмаршала он замирает и смотрит на Суворова с великой скорбью – настоящий русский вельможа, которого злые люди оторвали от гефилте-фиш. 

Были, конечно, среди нас и миллионеры – какой еврей без миллиона, пусть и воображаемого? При этом миллионерами наши становились разными путями: от почти совсем честных до весьма изобретательных. Ну, про честных говорить не интересно, да и не поверит никто, а вот про остального скажем.

Звали его, к примеру, ну, пусть будет Иосиф – все равно как Сталина, только без усов, хотя на самом деле звали его Володя, как Ленина, но без бороды. Так вот, этот Иосиф-Володя очень гордился своими деньгами.

 – Сколько на тебе очки стоят? – спрашивал он меня, стоило нам сойтись в родственном порыве на каком-нибудь фамильном празднике.

 – Очки? – спрашивал я, удивляясь неожиданному повороту темы – при чем тут очки, когда мы даже не поздоровались.

 – Да, очки, – настаивал он, – вот эти, которые на носу. Сколько, шлемазл?

 – Тысячу долларов, – фантазировал я: чтобы уважали, специально выискивал несуразную сумму.

 – Врешь, но не суть! – он поднимал указательный палец, и показывал на яркую, то есть крашеную, блондинку, с которой пришел. – А вот она мне обходится в тридцать тысяч баксов в месяц. Тридцать тысяч! И это при том, что она мне даже не жена

Иосиф говорил чистую правду. Блондинка не была ему женой; жена, беременная, сидела дома.

Иногда под выпить водочки на него нападал стих излишней откровенности.

 – Болтают про меня, – говорил он в эти мгновения со слезами на глазах, – брешут всякое.

 – Что брешут? – спрашивал я с живым интересом, стараясь хорошо исполнить свой родственный долг. – Что именно брешут всякое?

 – Брешут, что я в девяностые пол-Третьяковки вынес: за копейки с заднего входа скупил, в заграницу продал.

 – Не может быть! – не верил я.

Он качал головой сокрушенно.

 – Это клевещут люди, далекие от искусства. Ты представляешь, сколько там в запасниках лежит? Не то, что половину – треть вынести надорвешься.

Словом, имелась в нашем роду публика, достойная отдельного внимания, но все лишь до того момента, пока на горизонте не появился я собственной персоной. Тут уж, хочешь не хочешь, весь акцент перенесся на вашего покорного слугу и так с него и не сошел.

Родственники мои все были простые советские служащие, то есть заподозрить в них иудея было сложно – особенно, если не слишком вглядываться в отчество. Потому не было у меня в детстве ни моэля, ни раввина, ни даже какого-нибудь рава Мордке, который учил бы меня Торе и Танаху, ни прочего опиума для народа, в который давным-давно никто не верил. Тем не менее, уже много позже, когда все кинулись к корням, некоторые знакомые намекали, что хоть Яхве, согласно британским ученым, и не существует в природе, но именно Он при первом моем появлении на свет простер надо мной руку для благословения. Однако, судя по ходу событий, от благословения этого я чрезвычайно ловко увернулся... 

Об авторе: Алексей Винокуров – прозаик, драматург, сценарист. Родился в Перми. Учился в московском МГПИ имени Ленина на филологическом факультете. Работал в отделе литературы и искусства в «Московском комсомольце», колумнистом в «Новом времени», завотделом публицистики в газете «Iностранец», главным редактором журнала «Другой».  Был постоянным автором программы «Куклы». Автор двух десятков телепроектов, в том числе ряда популярных телесериалов. Первые крупные публикации – роман «О карлике бедном» в журнале «Постскриптум» и повесть «Туда, где нас нет» в журнале «Знамя» в 1997 году. Автор готовящихся к переизданию книг «Люди Черного дракона», «Ангел пригляда», «Темные вершины». Синолог, автор книги «Весь Китай». Финалист литературной премии «Большая книга» (2018), лауреат журнала «Знамя», лауреат национального конкурса «Книга года-2012», финалист конкурса «Российский сюжет».

Анна Грейп. Девочки. Отрывок из романа

Оля вздрагивает и просыпается. Не сразу понимает, что в больнице. Скрип дверей в середине содержит оборванный крик. Это преступление – не смазывать петли. Здесь отделение гинекологии, вокруг лежат больные и беременные.

Класть стараются отдельно, по разным палатам, если мест хватает. Петли скрипят одинаково. Беременные тут только на ранних сроках, тоненькие, их тошнит. Пожалели бы девочек.

Ещё мучает карканье воронья, которое вдруг заполняет всё небо между ветками берез и липы в окнах за спинками кроватей. Прикормили. Отодвигаешь от себя страх под кровати соседних палат: «только бы не со мной». Беременных на сохранение стараются класть подальше от операционных, чтобы они реже видели, как привозят и увозят каталки, а иногда не успевают увезти. В этой палате, которые ближе к операционным, лежит Оля и бабушки, в соседних палатах тоже есть женщины средних лет, но большинство – молоденькие. Палаты на четыре человека, но кладут по шесть. Текучка: большинство на аборты, это быстро.

– Дее-вооо-чкиии! Заа-втраак!

Очень белая девочка выходит, качаясь, из процедурной, прижимая согнутые в локтях обе руки с выкрученными наружу кистями. Другие, такие же, стоят по стенкам в коридоре, в очереди. «Если сюда попали – уже не девочки» – комментирует большая плотная санитарка, орудуя шваброй. Санитарки две – вот эта большая и маленькая, сухонькая старушка, которая умеет материться, не разжимая губ.

Оля в халатике поверх ночнушки, в носках и тапках, вышла из отделения и спускается по лестнице. В руках она держит кружку, ложку и тарелку. Рядом идут так же одетые женщины, некоторые с пустыми руками – это новенькие. Для новеньких на первый раз посуда найдётся, а потом тоже из дома принесут. Почему-то все знают, что в больницу нужно со своим бельём, а про посуду не знают.

В столовой на столах клеёнка и полоски света от солнца. Есть календарь на стене – той, вдоль которой очередь на раздачу – с цветами, милым малышом и фруктами.

Некоторые девочки смотрят мимо малыша, когда проходят. А другие улыбаются всё время глазами и как будто светятся из своих разноцветных чашек. Они их держат руками, собранными ласково на животе.

Оля чувствует воздух внутри себя, отворачивается к солнцу. На хлебе тает кусочек сливочного масла, Оля размазывает его ножом. Кусает. И на вкус, как солнце. Оля ведь не разрешает себе масло, но в больнице можно. Она похудела на два килограмма. Кормят варёной капустой, морковкой и картошкой. На завтрак иногда бывает каша. Ужин в пять вечера. Просто попросила маму ничего не приносить. Сказала – нельзя, строго тут, и всё.

Мама Олина охает, боится. Если бы не охала – совсем бы хорошо.

Оле было страшно, что чуть не умерла, а теперь лучше. Она бегала домой на выходные – помылась, убралась, взяла с собой вышивку, чистого белья. И больше ничего не надо. Не надо решать ничего – врач придёт, позаботится. Не надо Олежека тащить в садик, из садика. Можно много спать – выспаться. И работать не надо, выкручиваться с нижегородским заказом. Денег, конечно, не получит – ну ладно. Не привыкла воровать.

Пусть он сам там как-нибудь, Дмитрий Михайлович. Оля даже про дачу старается не думать – даст Бог, к 9 мая выпишут. 1 мая рано ещё сажать, с такой поздней весной. Оле впервые за многие, многие годы совсем ни о чём не надо заботиться – только благодаря тому, что из неё течет кровь.

Солнечное пятно переползает со стола на рукомойник. Это железная высокая раковина с медным краном, который расположен очень высоко, вода бьёт сильно, в самую середину, брызгает. Тут девочки моют посуду, когда покушают. Вода всегда тёплая.

В палатах вода в кранах холодная, в душе тёплая вода есть два раза в день – утром и вечером. Оля принесла из дома шампунь и гель для душа, который пахнет липой. Тут от всех хорошо пахнет, и бабушки попались чистенькие, тихие. Одна похвалила за вышивку – сказала, что Оля творческий человек. Оля вышивает крестиком, очень аккуратно – с изнанки картинка такая же, как с лицевой. Схемы и нитки выписывает по каталогу, так дешевле. Больше всего вышивает цветов. Сейчас красные маки на чёрном фоне.

Оля любит время после обхода врачей, если нет капельницы – очень светло и тихо.

Цветы как будто сами расцветают под иголкой, потом её бабушки приходят и поражаются, как много сделала. Если бы можно было совсем никогда ни о чём не думать. Вышивать, смотреть в окно на кулёчки молодых листьев, на подъезжающие блестящие машины, на редкие облака и маленькие самолёты, оставляющие белые полоски через всё небо. Оля успевает увидеть, как они распускаются от ветра, как бинты, в другой половине окна.

Потом приходят с капельниц бабушки и рассказывают, что сегодня было. Что у девочки-чурки, которая не знает по-русски, а с врачом общается только через родственницу, оказались настолько плохие вены, что в них не попасть. Ей ставят капельницы то в кисть, то в ногу. Это больно. Она дрожит, а стопы босые – маленькие, как у ребёнка. Отказывается от капельниц, мотает головой, но медсестра с ней строго, она быстро свои эти штучки оставила. Покоряется, но плачет тихонько. Всё время, пока капельницы. Медсестру эти нежности раздражают.

Бабушки из процедурной пришли с одеялами, подушками, весёлые. Если капельницы хорошо переносишь – можно болтать. Узнать полезные вещи – кто УЗИ лучше делает, как попасть на приём к узким специалистам. Можно завести полезные связи – женщина в соседней палате оказалась налоговым инспектором. Иногда перепадали бесплатно лекарства от выписывающихся пациенток, а если не бесплатно – то дешевле, чем в аптеке.... А теперь одной бабушке в пятой палате привезли баночки детского мясного пюре. У неё сестра умерла от рака горла – осталось много баночек. А бабушке оно не понравилось – ненастоящее там мясо, говорит, одна сырость. Оля не постеснялась, пошла в эту палату, через одну от них. Говорит: «Давайте я заберу домой, у меня сынок маленький, Олежек. Очень любит». И она отдала. А другая бабушка просто пришла и постояла в сторонке, потом ушла. Ведь для ребёнка просили. Денег-то стоят! За каждую баночку. Бабушка протягивает Оле пакет, а глаза у неё светлые, выцветшие, замигала часто-часто. Лицо в платочке, волосы из-под него седые, и ресницы, и брови.

Руки в синеньких, от вен, узлах – сложила вокруг живота, как все девочки тут. Нет у неё больше сестры.

Оля возвращается в свою палату, прибирает пакет. Пьёт одну за другой таблетки – те, что надо пить перед обедом. Таблетки шершавые, не лезут в горло. Нина Рудольфовна – старшая из бабушек, с маленькими усиками – хитро щурит глаза:

– Вас, Оленька, искал мужчина. Красавец, жгучий брюнет. В кожаной куртке.

Ему сказали: здесь женщины вообще-то, неодетые. Теперь ждёт внизу, в комнате для посещений. Оля глянула в зеркало, исключительно для фантазий Нины Рудольфовны, провела щёткой по волосам. Кофту накинула и пошла. Не красилась – не для Игоря же. Бывший муж – единственный человек, о котором всё знаешь, а он не нужен. Когда-то ей казалось, что влюблена, что он другой. А какой другой? Такой же, как все, мужик. Глаза чёрные, грустные, волосы вьются – только бабушка не видела, на макушке скоро лысина. Оля влюбилась в него на даче – не на своей, своей ещё не было – в гости к маминой подруге приезжали, к тёте Кате. Присматривали как раз дачу для Оли, только там дорого. А Игорь был – сын тёти Кати.

Они пошли за водой – Оля с канистрой, он с вёдрами. Обратно шли – он впереди, в резиновых сапогах до колена. Рукава рубашки закатал, жилы вздулись. Комар сидит. Оля не удержалась, прихлопнула ладошкой. Комар уже с кровью – заляпалась. О подорожник вытерла, но не чисто. А он улыбается и говорит: «Пойдём сейчас, воду отнесём – озеро покажу». Озеро небольшое, круглое. Кругом осока, сады, лес, тишина. Удочки не хватает.

– Оля любила. Подумала сказать Игорю, но забоялась, что они будут тогда одни столько времени, и как он себя поведёт.

Вдруг тишину разорвало, ухнуло. Земля поднялась и опустилась, вода закачалась, заплескала на берег. Оля испугалась, закричала. Игорь её к себе прижал, отвернул, закрыл спиной. Это браконьеры рыбу глушили. Оля помнит мужское плечо под рубашкой, как сильно пахло жасмином и слабее – озёрной водой...

Потом они ещё на дачу приезжали. Он там был всё время. В городе встречались.

Никогда ей ничего в нём не нравилось. Это подруги говорили – красивый. Скоро тридцать, говорили подруги, детей-то хочешь. Он ещё умел молчать вовремя и в глаза смотреть долго. Стихи писал – непонятные, длинные, без рифмы. Ей показывал – говорил, про неё. А там ничего про неё не было. Было про крыжовник, который лезет в рот, и про то, как заглядывают под юбку. Оле стихи не нравились, но было лето.

Не залетела бы – ни за что бы не стала с ним жить. Он даже институт не закончил – сессию не сдал, в армию загребли. В армии начал пить. Только Оле сначала не так рассказывал. Говорил, что добровольцем пошёл на войну. Потому что ему было всё равно, потому что жизнь такая одинаковая – везде. И – «только с тобой мне не тошно». Тошно, не тошно… Оля помнит, возвращались с озера: доски, втоптанные в грязь, осинки молоденькие, мужик им встретился, пьянчужка. В очках, в тюбетейке на жидких волосах, в руках держал бутылку за зелёное горло – уже наполовину пустую. Кивнул Игорю, как старому знакомому, и Игорь ему кивнул. Мужик посмотрел на Олю, опустил голову, пошёл дальше – к селу. Если бы не Оля, наверно бы, вместе они ушли. Оля глупенькая, не поняла.

Бежать надо было.

Оля сужает глаза, запахивается в кофту. Заходит в комнату для посетителей – Игорь вскакивает с кресла. Кресло с треском захлопывается. Игорь переводит на него медленный взгляд

Так и есть, уже принял.

– Здравствуй, Оленька…

Оля молча берёт пакет, заглядывает – апельсины. Килограмма два, не меньше. Хоть продавай. Игорь улыбается пьяной улыбкой, его сюда прислала мама. Его мама, которой позвонила Олина мама.

У Оли во рту всё ещё горько от таблеток, но заедать их апельсинами нельзя, только запивать чистой водой. В ларьке у входа в больницу есть вода, но с газом. Её никто не берёт, а воду без газа раскупают беременные, как только привозят. Привоз раз в неделю, по пятницам. «Надо было попросить воды у мамы», – думает Оля. Держит тяжёлый пакет с апельсинами, поставив себе на ноги, чтобы не загрязнился. В чайнике в столовой всегда есть вода кипячёная. Хочется попрощаться и идти в столовую. Накипи в чайнике много, но не так, как у них дома.

Давно не у них. У Оли. Когда жил с человеком, остаётся что-то общее, хорошее или плохое. Оно где-то живёт, независимо от нас – почти живое, раньше бывшее нами, тем, что меж нас срослось, а теперь тяжёлое и сухое, как грязь на ботинках, как ненужные встречи.

Ребёнок – напомнила себе Оля. Напомнила и в который раз удивилась, как можно было забыть.

– Ты заходил к маме и Олежеку?

– Нет. А что, надо было?

У Игоря глаза с длинными ресницами и голос с хрипотцой. Нездоровый румянец, выбитый зуб с правой стороны. Раньше он носил усы, потом сбрил. Стали видны зубы, голый рот, неровные губы.

– Это тот редкий момент, когда ему нужен даже такой папа, как ты

– Там бабушка… твоя мама…

– Зайди, слышишь? Сегодня же.

Игорь смотрит в сторону – злится или надеется, что Оля не заметит вонь от перегара. Говорит деловым тоном:

– Оль, я не могу. У меня работа сейчас есть, на стройке. Сейчас на час отпустили, а потом с раннего утра до позднего вечера.

Оля смотрит в окно – стёкла грязные, решётки. Почти ничего не видно. Пакет с апельсинами давит ноги. Что толку с ним говорить?

– Аванс уже дали, в четверг зарплата.

Игорь расправляет плечи, думает, что улыбается спокойно, по-мужски. Но выходит только, что расползаются кривые губы и лучше видно дырку на месте зуба.

– Я тебе отдам алименты. И за тот месяц тоже.

Оле вдруг становится жаль. Денег, которые он пропьёт. И его самого. И Олежека.

Игорь так и не понял, что он отец. Не понял, что такое ребёнок: пытается разговаривать с ним, как с приятелем, а он маленький. Играть Игорю с ним скучно. Заходит из-под палки – то ей, то маме напомнить надо. И хоть бы игрушку, хоть бы фрукты, конфет... При мысли о конфетах что-то шевелится в Оле и тут же замирает. Думает о себе: ведь выпишут, придется опять всё решать. Брать в долг, выкручиваться, оправдываться перед начальником, успокаивать маму, терпеть капризы Олежека, не говорить никому. Главное – сказать нельзя никому, потому что услышать некому.

Оля перекладывает пакет из одной руки в другую. Мнёт какую-то бумажку в кармане халата. Хочет уже сказать что-нибудь, чтобы Игорь ушел, и пойти напиться из чайника. Но он вдруг говорит сам:

– Ты знаешь, Сашка-то… не виноват оказался. Нашли террориста. В газете написали, взрыв взяла на себя террористическая организация…

Оля отпрянула. Отвела подбородок назад, смотрит. Зачем он? Неужели настолько пьяный. С ней – про Сашку.

– Да знаю я, чего ты.

– Я что хотел сказать… Если ты из-за него так переживаешь…

– …ии…..Оль, мне кажется, он и не умер.

– Перестань, хватит!

– Я просто хотел сказать тебе…

Игорь повесил голову, не смотрит на Олю. Оля отвернулась и пошла в отделение. На ходу крикнула:

– Зайди к сыну!

Игорь стоит в зале для посещений, всё так же не поднимая головы. Двери хлопают, заходят две девочки, прячут куртки в пакеты, переобуваются – у них тайник в одной из банкеток, там лежат тапки. Игорь для них как будто прозрачный, они все сосредоточены на том, что у них внутри, в невидимом ещё животе, и тапки надевают осторожно, носочком – так пробуют холодную воду.

Игорь тоже не видит сейчас девочек, они для него как кошки или птички – природа. Он хотел бы написать новые стихи, но ничего не получается, одни и те же одинаковые слова носятся по кругу в голове, ничего не значат. Это оттого, что голова стала тяжёлой за последние несколько лет. В конце строки шумит Олино "Зайди к сыну", но не укладывается в размер.

Об авторе: Анна Грейп — прозаик. Родилась в 1983 г. Живёт во Владимире. Публиковалась в журнале «Менестрель».