Сергей Хан. Корвалол (Requiem). Поэма

 

I.
 
время долгое
время вечное
владычество у долгого
темнотища у вечного
из нее шипящие
и всяческие чк
ветерочек холодочек
голосочек
молоточек звоночек
хвосточек
яичко
годочек
бабушка
скажи как разбился
выкатился да разбился
круглый и разбился
не собрать
хозяина старого плакать
нового вырастать
вырастать выставлять
выставить
на мороз горе голову
горевать
себя бичей бичевать
бечевкой мотать
петлями узлы на кружева
на дорожку
ставить
вот подарочек мой
вот лучший мой
подам с кашей
пшеною да шерсткой
толченою
да с топором

 
II.
 
ман ван
хван ган
как дед хан
характер дурной
с одной
с другой
не по шву
ничего
дома сносится
чего носится
носиться нечего
дома из дома
ты чего в халате-то
трансвестит
в лес ходила
в дальний ходила
на поляне джип черный
находила
в нем мамку вашу
дерут
ты что говоришь маленький же
ты что говоришь как гусеница
бабушка
пахнешь дымишь нижнего
странно
кровать под книжной
фен-шуй плохой
а куда ее бабушка было
разошлась
вот и ваша-то разошлась
с очередным разошлась
на тетради в переплете
книжечка разошлась
а была не оторвать глаза
без конца начала два
со сторонки с каждой читай
зазеркалье перевернуть если
страна чудес
книжечку эту собака съела
угол сгрызла дырок оставила
помяла в слюнях утопила
полка книжная тогда
задымила
пропали книги альбомы детские фото
хорошо только они 

III.

в левое ухо
не рви
в правое
так тяни вот
складывай и
учили
а потом выстаивать ставили
прятали в теплое
а потом парили и пекли
готовое и меня на спины брали
и дальше несли
лица в стороны
бабушки
великановы
дочь и жена
с неба бежа
по пыльным ли
меня носить уносили
ему не показывали
пылью белой стелили
замешивали
и меня учили
а оно пузырилось
бежало
от меня непокойного
напрасно прятали
бес места
вечно хотел играть
с сырым
тестом
что выменивали они
на муку кочевые
беглые
тому
пыль

IV.
 
звали они его
дед
он на баяне играл
дед
и был мент
дед
и матерился до инфаркта соседей
дед
и анекдоты о нем
и сквозь зубы о нем 
разговоров-то было
игрок
дед
и приметы его
во мне суеверные крыли
хмель чехлили
мяту точили
чай заваривали
кофе перчили
начинки в тесто
оборачивали
на квадраты чертили
новые ночлеги
находили
новые столы мукой сыпали
небо дымное за муку кляли
за муку благодарили
на муку сетовали
и убегали
и меня от беды
уносили
от себя и в стороны
лица отворачивали
и от меня тоже
отвернули
я черные их глаза
и о небе помню
только один квадрат
только мороженое-то
аэропорт
автомат

V.
 
эй все парни
спрашивающие меня на улицах
о сигарете
энергичными жестами
сквозь наушники
в которых шум громче уличного
кого просите вы
подобного
когда фетиш ваш
мужчина старше
что осталось нам
кроме жестов
кроме вдохов дыма
кроме пауз
нам тихоням
вынесенным в юбках
от бед в ночь
измазанным тестом
не сигаретой же его печь
а мы и не хотим печь
прятанные мы заигранные
нам бы пузыриться да бечь
вот только не печь
только бы не печь
прими нас
в сквозняках обсохших
до последнего дня
задолго бы до
за сутки бы до
духовки
тот день
до печки
тот день
когда станем румяные мы
хрусткие
хрупкие
когда станем мы
загляденье
на съедение
когда все отмеренное
согласно тетрадям
склеенным да исписанными
их руками сморщенными
сухими
выстоит свой срок
когда и с неба он
упадет
и все мы удивленные
заплачем
ел бы нас
да сам горит
пропиздоглазили
вещие
до того нам тихоням
вынесенным в юбках в ночь
прорастать да зреть
без звезд
мечтать упасть
под шумок
и тлеть

P.S.
 
рассказал ей как за городом
видел в свете луны
почти полной
напротив пляжа турбазы
река поднялась водоворотом
довольно жутко но очень красиво
я стоял во все глаза
а песок под остывшим
вечерним слоем
прятал горячий дневной
там коса и течения
сталкиваются
часто тонут
дежурит мчс
и на косе объявление
не входите в воду
вы не сможете вернуться
психолог предположила
что это про контроль
я сказал что она упрощает
ответила да
пожалуй упрощаю
и мы помолчали
потом позвонила сестра
сказала что
я наверное должен знать
что бабушка была плоха
с февраля
и общая же
и вообще звони
тем же вечером
случайный секс
вполне норм
хоть и был заморожен
половиной тела странно
и не хочу вспоминать с кем
и курил
и вообще
не хватало дыхания
после
ехал в такси домой
думал что этот
так называемый бог
совсем совсем
безотносительно нас
и поэтому
даже сквозь
последовательность ассоциаций
иногда виден 

Об авторе: Сергей Хан — поэт. Родился в 1986 году в Тульской области, окончил Международный инновационный университет г. Сочи, живет в Самаре. Стихи публиковались на портале «Полутона», в онлайн-журналах «Всеализм», Roar. Со-редактор журнала «Всеализм».

Юлия Пискунова. Полная чаша. Стихотворения

 

ПОЛНАЯ ЧАША

Стихотворения

СУРОВЫЕ ДЕТИ

«Сто один, сто два, сто три –
кто за дверью, посмотри.
Может, тело мертвеца
под кроватью прячется?
Может, едет черный гроб?»

«Не доедет – там сугроб
намело горой в обед.
Под кроватью места нет,
Так что больше не дурачь!»
«А за дверью слышишь плач?»
«Это серенький волчок
испугался…»

Ну а че
не пугаться – Колыма
каждого сведет с ума.

МЕЛКИ

А в детский дом мелки купили.
И появились в середине
двора рисунки: слон на льдине,
мартышка, травка, солнце, филин.
А воспитатели – все в мыле:
«Пропал ребенок! Вот разини…»

За этим грустным домом белым
нашлось нехитрое занятие:
там, на асфальте, неумело
девчонка рисовала платье.
Нарисовала маму мелом,
разулась и легла в ее объятия.

***

Ежедневный закат, ежедневный рассвет
убаюкивает, убаюкивает.
В ночь кидаю вопрос. Предсказуем ответ:
смерти нет, смерти нет, смерти нет.

Это птица ночная кричит в тишине,
это мне отвечает Завет.
И за миг до конца проливается свет
в мир теней, в мир теней, в мир теней.

РИТУАЛЫ

…не умирают как в книгах, эпично –
незаметно заканчиваются.
Чтобы прошло все прилично,
оставляют на видном месте «последний пакет»,
в котором находятся тапки широкие.
Был или нет диабет,
ноги их распухают больше, чем прежде.
Вот и специально, при жизни,
едут за обувью новой на рынок.
В надежде,
что в тапках, помолодев, смогут с улыбкой, без боли
дойти до Нужного Места и поклониться.
«Зачем распороли, –
спросите вы, – платье по шву на спине?»
Чтобы родные надели легко это платье.
На дне
пакета – деньги, аккуратно завернутые в газету,
на все остальные расходы, включая поминки.
Удар по бюджету
не допускают… Такие не то что кредитов
не оставят в нагрузку,
а даже чашку помоют и выкинут крем от артрита
заранее. Чтобы как можно скорее
мы горевать перестали.
И нет ничего глупее,
чем голубей выпускать за отдельную плату,
чем речь «тамады» из плохого спектакля, чем листик салата,
украшающий сверху комок мерзопакостной каши.
Эти картинки на мозг нанесут однотонной гуашью
дней ритуалы, титры сухие – кто был, кто забыл свою шапку
в унылой столовой.
«Малы оказались тапки», – думаешь, смотришь в окно.
«Нет зарядки?» – отвлекают живые
от заведенного смертью порядка.

***

Я разрыла, как в детстве, ямку
в своем небольшом саду.
Положила туда я мамку
любимую и беду
положила, зарыла урну.
Тут ни стеклышкам, ни слюде
места нет – лишь стоит ажурный
постамент для живых людей.
«Не люблю, – говорила, – толпы».
Бьется пламенем бересклет.
И лежит на душе осколком
не секретик и не секрет.

***

Вот женщина маминых лет
и даже немного похожа.
Пихает пакет в пакет
с вопросом: «А сыр-то хороший?»
Надеется на продавца,
не зная, что время скруглило
у правды рельефы лица –
сейчас каждый вроде бы милый.
И сыр самый лучший везде.
Мне хочется взять ее руку, –
понять, что она не в беде.
А если в беде, то по стуку
чуть слышного пульса узнать,
расслышать и вывести к свету.
То, может, была ваша мать?
Свою мне уже не проведать.

ЧУЖОЙ ДОМ

Искрящаяся пыль снегов
и ломтик света меж домами
меня встречает, – будто к маме
попала. Запах пирогов
доносится и голоса детей
и взрослых не смолкают.
И взглядом пес – «ты кто такая?» –
лениво спросит.
– Полчаса, –
отвечу псу, – мне дай побыть
вблизи у домика чужого,
и Рождество тут встретить снова,
связать разорванную нить
воспоминаний: свет в окне
и хруст морозный темных сосен…
– Ты тут жила? – меня он спросит.
– Ну ладно, стой, но по весне
пришла бы лучше на огни,
сейчас замерзнуть-то недолго!
…Я постою еще в поселке,
в соцветья собирая дни.

***

Мне сегодня сказали: «Ты девочка взрослая…
Чем ты там занимаешься, есть ли работа?
Не закрыть течь в бюджете строчками Бродского.
У тебя что ни день – так праздник, суббота».

Так и есть. Наблюдаю, как цвет рододендроны
Набирают, брусника становится спелой.
Голова в облаках и джинсы изодраны.
И сижу на том месте, где мама сидела.

СОН

Мне сегодня приснились родители в доме чужом.
Перед ними стояла как в детстве – боса, голышом.
Папа что-то там делал – он, может быть, печку топил.
Мама все сокрушалась, что много, так много могил:

«Да куда же их лепят, уже за оградой видны.
Ничего, на твою, дочка, сверху дадим от цены».
Мама вынесла байковый белый тяжелый халат
И косынку на пуговке сзади, неполный квадрат.

Я подумала: «Мама, опять неудачно купив
эти вещи, старалась – в гробу даже мертвый красив.
Ну и пусть. Поносила свои кружева, а теперь
нужно думать о том, как мне встретить событие «смерть».

Словно бархат накинула мама халат, и, волос
приподняв ручеек, застегнула косынку, – без слез,
деловито из кухни воды принесла и ступни
мне обмыла, уже зажигали соседи огни

в своих избах, меня положили на лавку, во гроб.
Мама с папой ушли, тронув нежно губами мой лоб.
Как же мне умереть, как заставить себя умереть?
Нет позывов, хоть камнем на веках – прохладная медь.

Не могу подвести, если ждут от меня результат.
Как невесту одели. Отец говорил: «Ты – солдат.
И умей сделать то, что должна, сильной будь!»
Я проснулась, подумала: «Надо бы их помянуть».

ПОЛНАЯ ЧАША

Дева пилит мне ногти, улыбается, спрашивает:
«А детишки-то есть?» – и смотрит глазами гуашевыми.
А я отвечаю: «Нет». Возникает неловкая пауза
оттого, что мы с ней понимаем: не будет Фулл Хауса.
«Ничего, – наконец говорит, – у тебя своя полная чаша.
Ты – автор. Тысячам строчек мамаша».

***

Надмирность,
надрассудочность пейзажа
не потревожит дым печной трубы.
Я фотокарточку рассматриваю, глажу
деревья, реку, думая: «Вот бы
построить тут себе уютный домик,
кормить с руки оленей и лосей.
И чтобы там никто – ну, разве кроме
моих немногочисленных друзей –
не проживал». Но подлинные строфы
расслышу в незначительности слов.
На обороте надпись: «Катастрофа
хранит покой Чернобыльских лесов».

ПЬЯНЫЕ ЖЕНЩИНЫ

– Самое страшное в мире – пьяные женщины, –
говорит мне таксист, и я его понимаю.
– Они, – говорит, – бешеные!
Я не сексист,
но женщин я не сажаю пьяных
теперь после того, как одна
расцарапала мне шею ни за что,
выпив на заднем сиденье бутылку до дна.
Я ж не посмею в авто повернуться
и в ответ вмазать.
Она же женщина…
А если она с ребенком едет,
то вообще туши свет…
Лучше молчать.
За детеныша порвет!
Если ты подвизался принимать вызовы мамаш с детьми,
то будь добр иметь в багажнике кресла на разный возраст.
Я устал, устал… Какие они все тоже уставшие… –
таксист едет и плачет.
Вспоминаю, как отец мне говорил,
что на Руси раньше не говорили «люблю»,
а говорили «я ее жалею».
Смотрю на свои короткие ногти
и вижу, как мои ментальные когти
прячутся обратно в подушечки.
На площади Ленина нет подорожника,
но я ставлю ему хорошую оценку
и высылаю стихотворение Нины Искренко
«Пьяные женщины с нежностью смотрят друг другу в глаза…»

МОЛИТВА

Ах, Господи, ты знаешь, сколько яблок,
Живых и голых улыбающихся яблок
Созрело на твоих плечах сегодня
И дерзко продолжают наливаться!
У яблока с зелеными глазами
Есть вкусный запах снега и собаки.
У яблока московского в окно
заглядывают старый дуб и голубь.
Сквозь луч ранетки прыгают, смеются.
Звенит весна авансом безвозвратным.
И светом умывается подолгу
Антоновка, и кофе пьет с корицей.
Над ними радуга, и капают сапфиры,
И застывают на лету раухтопазы.
Не знающие опыта сиротства,
Внутри мы больше. Больше, чем снаружи:
Не стертые рисунки на клеенке,
Не сухофрукты в шали паутинной;
Мы – ясновидящие искренние реки,
Мы – археологи забытых ритуалов.
Поднимутся с колен сухие ветви,
Под метроном рыдающие листья,
Травинки с переломанным хребтом,
Предельно напряженные бутоны.
И, уповая на величье сада,
На то, что в яблочко никто не попадет,
Мы будем говорить про облака
И разбираться только в облаках.

Об авторе: Юлия Пискунова – композитор, поэт, прозаик. Окончила Новосибирскую государственную консерваторию, член Союза композиторов России. Автор камерных и симфонических произведений, музыки для театров России, книги стихов «Гдетство», романа «Месторождения», рассказов, повестей, эссе, либретто для театров. Победитель нескольких десятков международных конкурсов композиторов, литературных конкурсов и премий. Участник резиденций для писателей, член жюри литературных семинаров и конкурсов. Руководитель ЛИТО «Не воробей» в Новосибирске. Публиковалась в журналах «Эмигрантская лира», «Аврора», «Южный маяк», «Подъем» и др. Художник-витражист, руководитель «Студии художественного витража «Индиго» – компании с 17-летней историей. 

Анна Стрельникова. О чём молчат ложки. Стихотворения

 

Анна СТРЕЛЬНИКОВА

О ЧЕМ МОЛЧАТ ЛОЖКИ

Стихотворения

ПИШУ

отрываюсь от тени
ломкие пальцы дышат
каракулями
надвигаются обломками
корабельными
на тонущие полосы
под ветошью цепляя пол я
вылавливаю слова со дна
тонко одетого
перелистываю улыбки из пены
брежу от настроений воды
вкус чешуи голубой и вина
сокрушается бриз многоклеточный
в недомоганиях
мысли эхом уносят в раковины
статуи из стеклопеска
гранулы въелись в поры
из пота лица
ветер расхлябанный хрустом
тянется по страницам
перевернутая коробка сна
растерянно пришивает
морскую вуаль к погребу дня
ветвистого
шинкуя корней края
излишек выпавший изо рта
наступает языком
на следы букв раскрошенных
слепок крабовой мантии
тает в рассвет
вытоптан шрамами звезд
на барельефе растение
обнимет руины
разбилось что-то внутри
истекает метрами мглы илистой
чернила по стенам удобрят
плесень съедобную
серой тканью дождь накроет
шепот бабочек и тростника
вышью кусками забор ажурно
капли стаскивают пыль с рук
полезно время от времени
окружать себя необитаемым
островом
часть своей суши вырезав
поместить в чужой
мусорный бак

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

маме 58

цветы белые крафт бант?

красные розы и черную ленту

шипы оставьте грызть кожу

облако смотрит через окна

квартира

жила я

кричала от боли

раненый зонт под звуки молитв

издает тонкий хохот

– Мне не нравится этот венок. Выкинь, сожги.

подрезать и в воду

дольше просто

яд

треск над могилой

дышит теплом горб пуха

белый дом без дна сорванная трава

превращается в кудри

шершавых волос

на живом

– Я отлежала спину, переверни!

по проводам ночь

осела

подвал ест сыростью сон

пуст рот от слов

зашита улыбка под

красным синий

у мамы день рождения

собрать торт свечи доставить

блинчики с мясом и сладкий пирог

сибирское кладбище место 1103

– Сгнило что-то под лопаткой, резать надо…

залп из снежин

грубая игла

прокол

овец распускают

на рукава и покрывалами

тянут и тянут с высокого этажа

тонкие плечи

крест накренился в сторону выхода

слякоть дорог заглатывает следы

кар!

кар!

морс …

– Есть еще вино, наливай!

чай фиолетовый

кофе из пороков бытия с пенкой

мучительно-белой

красная ветка от помады

в слезах

на лавке монеты за

выкопать и за

сыпать

– В одном и том же платье, а где остальные?

ветер впивается в спину тонко-упрямую

долго носится у тра ура

– В дверь стучу, не открываете!

где ты?

где ты?

на кладбище

собаки тоже грязно-холодные

– А пальто из каракульчи отдали уже?

кашляет шерстью добрая овца

следит за пальцами

у мамы день рождения!

столик забронируйте поминки

– Не сяду, но выпью, да хоть за упокой.

винегрет и форель

ешь

ешь

на твоей кухне не живет запах

капли жира – реликвия

суп через челюсти как песок

– Почему в туфлях-то, ноги мерзнут?

у мамы день рождения!

– Я так и не улетела в Калининград?

синяя шляпка на пляж

под 2 метрами земляных червей

и неясно прохожим в этот день…

… только раз в году!

с днем рождения!

любви…

Любови нет

– Головы нет от этого шампанского,

волос от рака…

да забери уже, сил нет.

нет уже 5 лет

с 1 марта двадцатого

– Только через мой труп!

нитями уз ора

ода шьет

капли дождя

через тебя

МОИ ДЕТИ

мои дети у Бога

цветут ромашками белоголовыми

каплями утра оседают на крыльях бабочек

вяжут снежинки на вереске

дрожат серебром

ватный сахар скатывают в облака

заглядывают в глаза птицам

раздают колокольный звон

прилипают к опавшим листьям лицом

заполняют на улицах воздух

между шла-иду

первое УЗИ

ты есть

но не выходишь на связь

липким шелестом диаграммы

капает с телефона прости

хромосомы безголосые

блуждающие по лабиринтам

наркоз распиливал на куски

медицинская сталь

в заупокойном бреду

кафелем голый пол нашептывал

но не ты

плоть пополам

с души первый срез другой образ

кровоточит ночь

накрываюсь жалостливым одеялом

в полутени теплой как весенний луч

на стекле ветром оставленный поцелуй

боль отрастает проводами

кусаю-кусают

выдирали сцепленный пазл

живые следы

в ладонях чужих

в небытие просочился

драгоценный родник

сквозь шрам – зарубка нательная

выросли еще два крыла

как удержать вибрацию нитей

соткать человека

нежной улыбки с каплей молочной росы

лязг алюминия

суп давит в тарелку

антисептик жует кожу на креслах

таблеточный треск

белизна коридорной глины

стынут жадные инструменты

акварель испаряется с натюрморта

двери палат рычат монотонно

остаюсь

разливаясь бездонно

забираю в тягучий сон

всех

кто на том берегу

надпись окрест окна

кормить голубей строго запрещено

НОВЫЙ КЛЕНОВЫЙ

коробку перерезал красный бант

притворяюсь под

аркой

не помещаясь

в эти стены

выпираю ногами-руками

ловец птичьих языков

раз красил новый

белым клен

книга перекрывает часть головы

лицо ест слова

оставляя лист

вдыхаю строками запах

творческой тины

кресло качает наряд

красные губы в кадре нелепостей

видоискатель костляво творит

гнезда плетутся клубками шерсти

вяжут фиолетовые цветы плыть

между гроздей живых веток

пробирается капот из меха

объедаюсь сахарной ватой

звон ОК

на качели с огнем в стекле

пернатый топот по грунту театра

брачные игры сорок у

у-у у-у у-у у-у у-у у-у у-у у-у у-у

волосы спрячь или вплети

в реки древолетнего сна смежно

красные нити привязаны к телу

сердце замирает от вязкого свечного

тумана зрачков

какая яркая на вкус морковь

впивается в зубы оранжевая твердь

не отпускает

пока не задышит рот в рот

накрывает пластиковое одеяло

лед тает

летает тень

возьму и смешаюсь со снегом

дыханием фонарей

в прочерках грязного следа бьется

средняя частота

хворостина гладит плечо

выпускаю из шапочки растревоженный образ,

прильну к месту под самый светильник

и так теряю все листья

чем греться

постучу до боли в твой лес

ВСТРЕЧА

черемухой цветут у водоема

девочки глаза,

мутным блеском плещется подлещик,

карп ароматом доносится из печи,

по лентам катится росой нежный эликсир,

румянец бирюзовый оседает

на губах,

шепот гравия растерялся у картофельных полей,

чертополох притоптал фиолетовым

пудру лучей,

прикосновениями

живут между тем и той

лет через десять.

где-то в другой деревне мальчишка помогает строить дом,

у него нет речки,

по утрам пьет березовый сок.

собирает камин из красного кирпича,

не греет в руках изумрудные листья малины за баней

сердца соприкасаются палисадниками

из живых растерянных растений,

к солнцу выставляют зеленые пластины, ждут нежности

и сигнала на цветение,

не дается в пользование той, тому,

дуэт скрывается в бутонах из шифона и теплого вязания мамы,

планета в человеках на ладонях маринуется в божественном сиропе

под ласковые водопады снов,

светодиоды в бархатном капкане

падая утюгами чертят перекрестки огней,

горы – чешуя небесная,

скалятся расческами в облака

на ресницах выпадают осадки,

глянец фарфора разогревается

прелюдией,

на пути этих речей,

космическая плесень впивается в следы, под галечное многоголосие

встретятся те ручейки.

О ЧЕМ МОЛЧАТ ЛОЖКИ

ощущаю принуждение,

акт насыщения в опаленном бреду,

погружаюсь

в густую однородную прозу

буль

она,

на обороте падкая пропасть

требует дань,

вкус скатывается с пупырчатой подушки в гортань

предвкушаю

замороженное разноцветье из ягодных блесток,

базиликовой капелью украшаю тарелочный белок,

фруктовые кубики пирамидами топчут зеркальную стальную ладонь,

губы впиваются в прилипшие густые смолы варений,

истощают обволакивающий мед,

взбираясь по выпуклости, облизывают железную плоть,

кидаюсь на самоотрешение в термальный спа-короб,

аккуратно сортируюсь в контейнер для сна,

прощаясь до новых букетных консонансов,

внутри мутного мерцания переживаю

столько прикосновений от кончика до края,

держась за руку,

вбираю фактурную нежность,

переливаю, не тратясь,

рву без ножа,

отламываю, не сутулясь,

гнусь в льдистых скульптурах,

промокая,

теряюсь в сахарной ванне,

путаюсь в чайных парах,

купаюсь в шоколаде на свадьбах,

не гибну, ранясь в пивном ресторане,

может надо

есть орнамент на дереве, спотыкаясь о трещины,

стальной штамп в изгибах теряет шарм,

надменный фарфор под золотым шепотом абажуров в английской гостиной,

падая со столиков,

трется о пыль подошв,

одноразовая из привокзальной столовой

на one & only съедобный роман,

не умытая

в переработку

одна

жды

было

тепло…

РОМАН-ГРОЗА

брось, небо,

в нас голосовыми

из черствых булок

турмалина

распутством сгущено-млечных мук,

расстрелом смешанных подлунным отсветом дорог,

хрустящий запах дневника шумит в прихожей

из впечатлений от назойливой улыбки

гладкого быка,

чей мир вода и зелень.

тайной заросла

строка тонка,

груба страница,

бес словесна книга на краю стола

в оранжевой гостиной,

читатель

близко близок,

пусто пуст,

сложен сложно,

страшен страшно,

багровый вьюн стирает

в лабиринтах букв желанный кавер.

чужая даль полощет рот,

на мыльной вате оборот скрипит

по телу,

забытый горный сок,

копченый город

спит как грот царевны,

неуклюже сложен короб стеклянный

для природной флейты,

теплица дышит от растений,

над соснами летают ленты

между звездоцветий,

в просеках подсолнечной системы

кабриолет задушит

свистом тормозов ночную гладь,

гудрона плоть

среди разветочных приплодов и камнекладов,

как волнорез букашек странствий

пишет шинами на поворотах

изразцы черненые,

в полоску полотно.

крахмала ворох скалится рубахой,

100 шагов,

в обрывах нет тебе подобных, горчит отель в коктейльных сводах,

заправь полбака,

трогательно греется металл,

в растворах прихотей на коже

напишет россыпью вуаль и горстка щедрых поцелуев.

в тетрапаке

цвета молока застыл ансамбль

из чистейшего белья,

забудь осмысленный этюд

в проекции

свинцовых бурь,

раздень мой профиль

в увертюре грозовой.

ЛЕТО В ОДЕ ГОР

лип нет то поль ба пуховая

скатывается

слезает

с неба вор са полоса

на броши пьет нектар творца

летает пыльца

в корзинах у террас бликует

мебельная сталь,

подушек ткань,

к цветным растяжкам притягивается тепло

тела,

тела,

ароматами бушует утра натюрморт

на белых скатертях матирует фарфор,

игр

и

сто

е

меняет нас

трое

ние,

ажур из блинной кожуры,

заветрится кудрявостью салат,

притянешь руки к волосам,

морщинится на свет приют озер,

пылает матча латте,

упругостью пастель желанна

в пенной ванне,

кубикам из льда приятно тесно,

друг растопит друга,

в сердце той,

том шоколаде талантливо рисуется

на кофе

баристой

пара

шут

ОК,

ванильных кексов,

лимон

ад

равнодушием

застыл

по крайним линиям стекла,

где смешивает соль слова и

выжимает из груди

сок арбузный с мятным

послевкусием,

рис кокосовый на вкус

обожает золото луча,

распущенная зелень,

дрогнет небо

из проз

рачных фраз расставятся

кап каны скомканных зонтов,

расслышится у ног поильный бой

мощеных плит в капельных актах,

пересмотри пейзаж любви

промеж

среды

у

лиц

фонари

тревожат быть наедине, упрятав чувство из воды,

родится от тебя

фиалка.

Юлия Сафронова. Замедляющее allegro. Стихотворения

 

Юлия САФРОНОВА

ЗАМЕДЛЯЮЩЕЕ ALLEGRO

Стихотворения

***

память моего тела

память соглашательства
на данность
на смиренность
на гаснущий голос

можно
двигать мебель
переставляя диваны кресла трельяжи
из комнаты в комнату

мама
убежденная в перемене мест прилагаемых вещей
делала перестановки чаще
вынужденно

можно
переезжать из коммунальной квартиры в свою собственную
где прямоугольник личного пространства
дышит твоим присутствием
но поначалу задыхается
если не открыть белую форточку деревянного окна
и не выдохнуть ментоловый дым –

время поменять
но не поменяться в смотрении на данность

смотрение из длинного коридора коммуналки

из кладовой
с заставленными коробками
красных туфель и босоножек
на высоких каблуках
с золотыми тесемочками и металлическими застежками
мода 80-ых

мама носила весь этот блеск
до встречи с отцом
я примеряла и стаптывала детской своей ножкой
плоской и влажной

коридор наблюдения
неизменности настоящего

можно видеть но не угадывать
можно думать но не объяснять

память моего тела –

память запретов
на юбочку выше коленной чашечки
на тонкий свитер вязки в мелкую сеточку с горошинами пряжи
между тонких лохматых нитей

память моего тела –
изгнание

память моего лица –
тайно
крашеные ресницы
неровно
растушеванный тональный «балет»

закрытые глаза на
проявление непохожести

отвернуться от отражения в зеркале

в прихожей
в которой приживаются гости –
кровные
чужаки

память моего
тела –

принятие
прыжка
с безразмерного потертого сундука с заношенным тряпьем
придвинутого к стенке коммунальной прихожей
с крошащейся краской несносного цвета грязного кирпича

в бездну недосказанностей –

прелюдию распознавания

своего лица
своего тела
своей памяти

замедляющее allegro

1

липы бульвары шахматные панно
опоясывающее кольцо

по улицам шлепают восьмидесятые

дом художника
сквер
гастроном
окно
слева от арки пятое

синий просвет
озадаченное лицо
беглых моих шести-семи

лодочками качели поют
замедляющее allegro

мама в окне:
«курточку застегни»
хлопковые колготки
гармошками на коленках
платье в горошек
теплый воронежский трикотаж

первый подъезд черный вход со двора
второй этаж

2

по тоннелям песочным
соседские хомячки
шебуршатся наперегонки –

мы дворовые игроки
собиратели
одуванчиков мать-и-мачехи
лебеды

неприметной чужой коммунальной беды
земляных оттенков

склеенный ветер
шуршит в капюшоне
затянутом до бровей

в правом кармане болгария дяди леши:
love is и turbo

девочка начинает субботнее городское утро
в стае зашуганных голубей

3

в доме
кафе-мороженое
шарик застыл во рту
мама озолотила:
медяшки звонкие

копится утро взъерошенное недолгое –

переезжаем в следующем девяностом году

4

девочка

девочка
на потускневшем снимке –

осень врывается сквозняком
исхудают липы

август хранится в кармашке школьного ранца

в нем задержаться бы
задержаться

***

Боне

утренний кофе
как люблю
черный немного терпкий вяжущий
новый сорт
с шоколадными крупинками на языке

ночной подарок
московский подарок
лучший подарок

я пью утренний кофе
и думаю о том
как мы были молоды
как мы были не искажены
тогда

25 лет назад
на выпускном

я в белом – ты в синем
я брюнетка – ты блондинка

я
читаю стихи –
свои стихи и дрожу

ты стоишь рядом
потому что так должно быть:

мы читаем мои стихи
вместе

рассеянные взгляды одноклассников

руки мои и голос:

не смелость

не
ясность
не
завершенность

я читаю через жар
я воспроизвожу текст
по памяти
смотрю в сторону
улыбаюсь

учителя
внимательно слушающие
родители
с видеокамерами

а потом только утро

папа и я
шагающая босиком

я снимаю белые лакированные босоножки на танкетке

я устала

папа гордится мной

идет молча впереди
а я знаю

гордится –

это самое счастливое утро

плестись уставшей по следу

молчаливого стража
моей новой походки
моих новых босоножек
моих босых стоп
охлажденных рассветным асфальтом

это самое счастливое начало

моего неповиновения
юности

неповторимой юности

я помню

я пью утренний кофе
твой кофе –
наш кофе

кофейная гуща храбрости

непозволительной храбрости
за пределами нас

я знаю
ты как папа

идешь впереди

и всегда говоришь прощаясь

«позвони как доедешь»

и я звоню

отбрасывая в сторону
на пороге спящего дома
спортивные шлепанцы

Об авторе: Юлия Сафронова – поэт, литературный критик. Родилась в 1982 году в Москве. Живёт на два города: Никосия (Республика Кипр) и Москва (Россия). Окончила Институт иностранных языков Российского университета дружба народов (лингвистика), Литературный институт им. А.М. Горького (Высшие литературные курсы, семинары И.И. Болычева 2019-2020, В.А. Куллэ 2021-2022). Автор поэтической книги «НИТИ» («Стеклограф», 2021) – книга вошла в лонг-лист премии «Московский счет», 2021. Лонг-листер Всероссийского открытого национального литературного конкурса ЛИФФТ, 2020 и шорт-листер премии MyPrize, 2024; финалист конкурса фестиваля литературы и культуры «Славянские традиции», лауреат литературно-музыкального фестиваля «Интереальность», 2021. Стихи, короткая проза и статьи опубликованы на проекте «Помнить о человеке» (Е. Симонова), в журналах «Золотое руно», «Слово/Word», «Перископ-Волга», Prosodia, на сайтах литературных порталов «Печорин.нет», «Артикуляция», «Полутона», «Сетевая словесность», «Точка.Зрения», ROAR, «Интерпоэзия», «Культурная инициатива», «Дегуста», а также в «Независимой газете».

Тая Ларина. Будет интересно. Стихотворения

 

Тая ЛАРИНА

БУДЕТ ИНТЕРЕСНО

Стихотворения

***

Армагеддон назначен на четверг.

Соседи запасаются попкорном.

Мир замер в ожидании покорном,

и свет над миром медленно померк.

3D-картинка чересчур близка,

в слезах сидят поклонники ванили.

Ввели войска и вывели войска,

ввели режим ЧС и отменили.

К нам приходила смерть с косой клюкой,

к нам приходила жизнь с одной гребенкой,

а мы все не могли понять: «На кой?»

и каждый себя чувствовал ребенком,

попавшим на дурацкое кино.

Вот нас вербуют силы Тьмы и Света.

И выбор сделать невозможно, но

они стоят и требуют ответа.

Вот вспыхнули ближайшие кусты

и раздается в пламени небесном:

«Сражаться в этой битве будешь ты.

А мы посмотрим, будет интересно».

***

О том, что невозможное возможно,

нам рассказали где-то в первом классе.

Я помню, как кричала Мариванна:

«А ну закрой свой рот и отвечай!»

Сережка так и сделал (получилось).

А я стояла рядом и смотрела,

как самый лучший в этом мире мальчик

перестает быть мальчиком совсем.

Я закричала ей: «Ты кто такая?

Сама закрой свой рот!» и все такое.

И тоже превратилась в Мариванну.

Они так размножаются с тех пор,

как завелись на свете эти твари.

Но это все теперь уже не важно.

Я знаю: невозможное возможно,

и не кричу на маленьких детей.

***

Осознавший, что жизнь короче

Суммы прожитых разом лет,

Когда ты умереть захочешь,

То увидишь, что смерти нет.

Что с открытием этим делать,

Если замерло все в груди?

Положи аккуратно тело.

И иди.

***

Берегите тех, кто ноги не бережет,

Кто выходит темной ночью на бережок,

Кто глядит на тонкий полупрозрачный лед

И туда идет.

Берегите тех, кто, двигаясь невпопад,

Повторяет: «Господи, знаю, что виноват.

Ничего там нет, я вижу, — одна вода.

Только кто-то должен идти туда.

Кто-то должен быть глупей и наивней всех.

Я не знаю, Господи, может быть, это грех.

Ты от этой участи в целом нас оградил.

Но ведь Ты ходил».

Он почти спокоен, знает, что сам дурак,

Он насквозь проходит этот холодный мрак,

Достигает то ли берега, то ли дна,

Только суть одна.

Берегите тех, кому тяжело в пути,

Кто проходит все, чтобы вам не пришлось пройти.

***

Хорошо быть эльфом, гоблином или орком –

Знай скачи себе по лугам или подземельям.

А от этой фигни не скрыться в уютной норке.

От нее нигде не скрыться на самом деле.

Хорошо быть гидрой, троллем, единорогом –

Все легко и просто: жабры, клыки, рога.

А этой фигни во веки веков не трогай,

Если жизнь тебе дорога.

Хорошо быть гномом, хоббитом, василиском –

Ясен жизни смысл. Только разве же дело в том,

Когда эта фигня бесшумно подходит близко,

Спрашивает: «Что потом?»

И пока ты стоишь столбом в изумленье неком,

И пока головой качает розовый иван-чай,

Прижимается, шепчет: «Хочешь быть человеком?»

Не отвечай ей! Слышишь? Не отвечай.

***

На десятой неделе он потеряет хвост.

Без хвоста на свете прожить далеко не просто:

Непрерывный прогресс, постоянный духовный рост,

Соответствие прочим ГОСТам.

Путь назад отрезан. Не плыть в тишине морской,

Не выползать на песок, прижимая жабры.

Он еще приедет на море смотреть с тоской.

А потом продолжит жить на безрыбье храбро.

Он получит все, чего на земле достичь

Может только тот, у кого отказали нервы.

Тридцать лет назад с ним случилась такая дичь,

Что теперь он вынужден быть в этом мире первым.

Он плывет сквозь город – плавные виражи,

Он кружит в пространстве, челюсти обнажая.

Если жить захочешь, научишься жрать чужих.

А чужие – все, потому что земля – чужая.

***

Тьма говорит: «Я свет. Посмотри, я – свет».

Смотришь – и правда свет. И идешь навстречу.

«Бесчеловечно все, что владеет речью», –

Кто-то неразличимый прошепчет вслед.

С каждым новоприбывшим она сильней –

Просьбы настойчивей, голос проникновенней.

Только вблизи ты опомнишься на мгновенье

И растворишься в ней.

Ты говоришь: «Я тут. Посмотри, я тут!

Я все такой же. Призраков не бывает».

Каждый как может, в общем-то, выживает.

Пусть тебе верят. Пусть за тобой идут.

***

У девочки из будущего нет

Ни имени, ни голоса, ни слуха.

Она приходит к детям как старуха.

Пусть дети ее старше на сто лет.

Кромешный космос, мерный белый шум,

Безжалостная чуждая наука…

Что будет, если я сейчас решу,

Что у меня совсем не будет внуков?

Вот только бы их страшный хохот стих,

Гуляющий в аллеях зоосада,

Пускай услышит хоть один из них,

Когда я попрошу их всех: «Не надо!»

Напишем повесть, выпустим кино,

В честь вас запустим трассу Пермь – Юпитер.

Все, что хотите. Но взамен одно:

Не приходите к нам, не приходите.

***

Дима, это Сережа, он меня любит.

Мне двадцать восемь, я ни во что не верю.

Эта его любовь мне ваще не вперлась.

Я – завотделом и у меня проекты,

Переговоры, встречи, командировки.

Даже не помню, что там с ним было дальше.

Дима, это Андрей. И он, в общем, тоже.

Нам двадцать два, мы прекраснее всех на свете.

Скоро мы купим студию в Подмосковье

И заведем смешную собаку корги.

Первого сына мы назовем Кириллом.

Я научусь готовить. (Не получилось).

Это Кирилл. И вот здесь все реально сложно.

Близится выпускной. Институты эти.

Он раздобыл гитару и мне играет,

Чтобы я не боялась и не ревела.

Я не боюсь. Но реву – так оно спокойней.

Мы никогда не расстанемся. Это ясно.

Это Артур. Понимаешь ли, он отличник.

Он помогает мне не решать задачки.

«Лучше читай, – говорит, – мне совсем не сложно».

Это слегка обидно, но я читаю.

Мама его потом увезла в Канаду.

И Интернета не было никакого.

Дима, смотри, это Коля, он – самый лучший.

Он мне выносит киндеры и конфеты.

Санки зимой дает. А однажды летом

Поцеловал в подъезде. Щекотно было.

Дима, не смейся, все это ужасно важно.

Если сейчас я сижу и ногой болтаю,

Жарю омлет, стихи сочиняю, плачу,

Бросила ту работу, нашла другую,

Просто дышу — это, в общем-то, их заслуга.

Жаль, что они не знают об этом, Дима.

***

Под городом был зарыт трехголовый ящер,

Вкруг города был закопан гигантский змей.

Раньше такое делать случалось чаще,

А по-другому город построй сумей.

Крепость надежней держится, если хрупкий

Девичий замурован в стене скелет.

Были князья, способные на поступки,

Вот и стоит наш город без счету лет.

Бегает малышня вдоль дороги скопом,

Грозно ревет, дымит молодой завод.

Где-то у главных ворот паренек закопан,

Оберегает их от грунтовых вод.

Что ты воротишь нос: «негуманно», «дико»?

Думать об этом не хочешь, ну так забудь.

Ты сюда ехал – разве не слышал криков

Тех, кто тебе прокладывал этот путь?

Все – от дорог железных (тут не до шутки)

До интернетов ваших – стоит на том,

Что ты сейчас назвал пережитком жутким,

Вспомнишь еще об этом, поймешь потом.

Жертвы приносят равно Земле и Небу,

Принят подарок – радуйся до поры.

Жалко собачек было, но только где бы

Нам удалось другие найти дары?

Космос огромный, холодно в нем, сыночек.

Примет собачку, может, не тронет нас…

Кто бы нас спас от этой бескрайней ночи?

Мы бы его послушали в этот раз.

Об авторе: Тая Ларина родилась в 1987 году в Москве. Окончила Литературный институт имени Горького и МГППУ. Автор двух поэтических книг, вышедших в издательстве «Стеклограф». Лауреат молодежной премии «Триумф» (2009), лонг-лист премии «Лицей» (2019, 2020, 2023, поэзия\проза). Участник Форума молодых писателей (2020). Участник Литературных резиденций АСПИР (2023, 2024). Публиковалась в журналах «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Кольцо А», «Нева», «Новая Юность», «Урал», «Юность», «Prosodia» и др.

Николай Архангельский. Переживая день. Стихотворения

***

в детстве я долго засыпал 
переживая день 
долго просыпался 
и гримасничал в зеркале 
а отец 
просыпался быстро 
шумно умывался бросая 
в лицо пригоршни воды 
пил чай перелистывая газету 
и стряхивал пепел 
в бронзу пепельницы 
и когда вставал всегда 
ронял на пол очки 
и это было 
ритуалом

Автобиография

Жил, родился.
Или было наоборот.
Одним словом – выкуплен от земли.
Тогда еще собирал марки.
Потом – не судился, не имел врагов
и родственников на территории,
оккупированной врагом.
Был сангвиником. Старался быть.
Понимал. Видел. Просили – уходил.
И в запертые двери не ломился.

Потом читал стихи. И не писал.
Вина. Не знаю, перед кем.
И каждой осенью Сириус
появлялся вовремя.
Подтверждаю – 
это часть моей биографии.

***

– Мам, какой ты хочешь сон?
– А какой?
– Я нарисовал бабушку с дедушкой. Такой чтобы…
– Да. Утром увидишь. Они ушли… живые…

Купить новый холодильник.
Старый шумит. По ночам…

***

Когда Торквато Тассо вернется на землю 
в инопланетном скафандре  
мы узнаем его по аккуратной бородке 
и лавровому венку над строгим 
спокойным взглядом. 
Он скажет: 
– Как мало изменился Сорренто 
мой Неаполь! 
Задраит люк 
и удалится в будущее 
в места своей 
звездной славы.  

Боинги

       заглушая ревущие стаи боингов 
                               Дмитрий Гвоздецкий 

я расскажу 
слушай 
 
боинги душки 
их души чисты 
пушисты 
 
ты ничего не понимаешь в боингах 
не понимаешь 
 
боинги были птички 
дух времени задумал их 
кроткими 
и они стали стаей 
волшебных ковров-самолетов 
 
научил 
приносить на себе беду 
и они стали стаей небесных 
боевых дельфинов 
 
дух времени сказал 
так надо 
 
а ты не верь 
 
они как и люди 
не знают кому 
назначена беда 
 
дух времени 
знает 
 
а боинги душки 
их души чисты 
они были птички 
 
просто ты не ничего не понимаешь в боингах 
 
не понимаешь 
в боингах

***

Единый человек
на полюсе земли
не может определить направление юга
и дату своего рождения.
Он зачат в пробирке и никогда
не читал Библии.
Он выжил в третьей мировой
и видел солнце такой силы
что носом шла кровь. Оно упало
сминая воздух старых экосфер.

И теперь он сказочно богат.

Он откроет новые лиловые Америки
и новый бизнес, новый человек
с полюса земли.
И новый харлей дэвидсон
порвет занавеску
золотых небес.

***

Приходит счет
сколько ангелов ты убил
в своей жизни
внутри
своей
жизни.

Заслужить аплодисменты
свои апартаменты в раю
с ароматом нового счастья!
Будь спокоен и горд
твой Версаче оплачен

Звон кимвала приветствует Цезаря.

***

Солнечная полоса
асфальта слепящая
в переднем стекле
темная
в заднем

В пять лет сказавший
свое картавое Р
что умею я
большего

Об авторе: Николай Архангельский – поэт, переводчик. Родился в Харькове в 1946 году. С раннего детства живет в Москве. Окончил Московский энергетический институт, работал инженером. Автор книг стихов «Посему» (М., 2021), «От Апрелевки по всем пунктам» (М., 2021), «Птицы в соломенных волосах» (М., 2023) и книги переводов «Э. Э. Каммингс. Стихотворения» (М., 2023). Стихи публиковались во многих периодических изданиях.

Наталья Баланова. Дата окольцовки. Стихотворения

 

Наталья БАЛАНОВА

ДАТА ОКОЛЬЦОВКИ

 

Стихотворения

ИЗ НОВОСТЕЙ

пожилого охранника московского склада
никто не видел с предновогоднего корпоратива

нашли после праздников
мертвого

за десять дней
на его телефоне не было
ни одного звонка

даже из тюмени
откуда он приезжал на вахту

///

«каир 26 июня 1948 года»
обнаружена запись 
на кольце розового фламинго

жившего в берлинском зоопарке
до зимы двадцать четвертого

дата окольцовки
или рождения

неизвестно

ДЕВЯНОСТО ПЕРВЫЙ

В первые дни года пришла тошнота
на старые пироги. Больше не ела.
К весне похудела, но в животе рос мальчик.

Сказали – ждать к концу лета.
Но три дня война и холодный дождь.
Мальчик – к победе и теплой осени.

Только он много спал
и мало понимал в новом мире.
Она тоже.

В БЕРЛИНЕ
                              
днем на небе белая луна
будто на ней выпал снег
и сделал ближе

перед магазином
на утоптанном снегу
ты словно в москве

как луна белой
в ней давно снег

***

снилось
я разум
живу в большом пальце ноги

не знаю
чьей

В ДЕТСТВЕ

вроде комната 
а потолок высоко как во дворце 
и смотрю только на него

по ступеням наверх
а там вершина холма
зеленая трава
и обрыв

подойти опасно
трещины в земле

что внизу
не вижу

и ладно

а в пять лет сама не пустила
годовалого брата к открытому колодцу
и он руку мою прокусил

***

девятилетней 
я встретила Брэда Питта

зимним вечером он шел со мной 
через огромный пустырь 
спросил почему хожу здесь одна

что-то еще
не помню

и о встрече забыла
пока не посмотрела случайно
«Знакомьтесь, Джо Блэк»

Об авторе: Наталья Баланова – поэт. Родилась в Подмосковье, живет в Москве. По образованию экономист. Публиковалась в журналах «Новая Юность», «Менестрель».

Дмитрий Песков. Ни галстука, ни подоконника, ни философии. Стихотворения

 

Дмитрий ПЕСКОВ

НИ ГАЛСТУКА, НИ ПОДОКОННИКА, НИ ФИЛОСОФИИ

Стихотворения

***

ты говорил
на этом курсе я не буду учить вас
как думать самостоятельно
я буду учить вас как думать
вообще

по-английски это звучало намного лучше
чем по-русски

ты носил пиджак с галстуком
ты сидел на подоконнике как мальчик
и болтал ногами 

рассказывая что-нибудь интересное
про хайдеггера или канта
про ницше или платона

больше ничего этого нет
ни галстука ни подоконника
ни философии

но те кто еще остались
хотя бы только в памяти
как ты

иногда излучают свет
из темноты

***

Платон пишет, что Сократ – святой.
Принял цикату или цикуту, или что-там-еще.
Сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха».
И испустил дух.

Сейчас будут стучаться в двери.
Руки вверх. У вас есть право молчать.
Как бы не так, дважды против философии
грешить нельзя. Я скроюсь в подвале или выпрыгну из окна.
Убегу в какую-нибудь Сицилию и т. д. Лучше вдыхать сажу,
чем гореть в своем пмж.

Лечу. Крыша дымится.
Идет снег. Платон, догоняй на лыжах.
Не спишь? Ты уже одет?
Одуванчики на голове?
Прячешь свои диалоги?
За дверью темно?
Ты где?

Мальчики-девочки, читайте:
тезис, антитезис, контрапункт.
Аристотель и Александр
заходят в военный медпункт.
Варвары – это варвары.
А воин воину брат.
Сократ остался на месте.
Сократ был не виноват.

Апроприация, Платон.
Куда дует ветер, туда и ты.
Хочешь и съесть пирог,
и оставить его до зимы.
И вот – зима здесь.
А тебя нет.

Вьюга липнет к моим глазам.
Мне в горло сыплется снег.

***

Когда не светилось время, пространство еще висело.
Каждый голосовал, знал свое дело. Иные – роптали.
Другие советовали не лезть в детали. Остальные сидели.
Ждали марта или апреля.

И вдруг пространство перестало висеть, и засветилось время.
Жизнь потеряла суть или твердь, преобразилась в бремя.
Какой теперь смысл бить баклуши, ходить на чаты или зум-классы?
Минуты – для единиц, версты – везде, где массы.

Там думал молодой Кант, гуляя по улицам Кенигсберга.
Он тщетно пытался узнать когда-то родные места.
Жизнь замыкалась кругом.
Сквозь пальцы текла вода.

Категории, императивы и уже не твердый разум.
Тот, кто живет еще, обязательно будет наказан.

***

Мартин с Ханной пьют кофе.
Над городом летает люфтваффе.
Еще ректор, еще блюститель душ.

Перед занятием любовью
они моют руки по настоянию
Ханны.

Потом он будет писать
о Дазайне,
о Бытие-в-себе.

Ханна брякнет: «Ты практикалис, фашист, извращенец».
И прочее.
И т. д.

Он
не слышит.
Он занят самим собой.

С самим собой – каждый раз.
Ханна открывает окно. Выливает на улицу таз,
стряхивает пепел с выгоревшей сигареты.

Феноменология плоти. Онтология духа.
Оптика страсти,
она же – страха.

Завтра вернется люфтваффе, Мартин уйдет в отставку.
Ханна
оставит на стуле ключи.

Мартин не будет больше печатать.
Он будет писать
от руки.

«Мы превращаемся в то, что любим,
судьбу подчиняя судьбе».

Жаль, бытия не будет.
Времени нет уже.

***

Теннесси Уильямс пишет про трамвай желания.
Все мы едем в этом трамвае. Собираем урожаи
из пота и слез, верстаем новые дни из тишины
где-то в Новом Орлеане, на улице, где полуголые
тела хотят новых бус, старых грез. Хорошо,
что ты еще до конца не замерз, еще
хочешь хлеба и зрелищ,
вина и денег. Трамвай
уезжает в депо.
Понедельник.

Юджин О'Нил пишет про кровосмешание,
про кровосмещение, про ярость и натиск,
про долгий путь дня в ночь, про отца и его
дочь, про ирландский дух и ямы под вязами,
где захоронят всех, кто еще видит свет.
Перед смертью он скажет:
родился в гостинице,
в гостинице и умер.
Уже вторник.

Песня про
черный
бумер.
Среда. Середина недели.
Что-то про джунгли или Данте Алигьери.
Что-то про тех, кто навеки замерз,
Иуда, Брут и т.д., я хожу с вокманом,
как настоящее дитя восьмидесятых
и слушаю Б.Г.. Песни про три сестры,
про ласточку и Гертруду.
Я сам от себя устал.
Я хочу завести прислугу
или найти подругу.
Вот она, за витриной,
с обнаженной грудью,
с ногами в стороны.
И снова Данте.
Вороны,
вороны,
вороны.

Четверг. Эклер на завтрак
Зефир на обед. На ужин—устрицы,
креветки или лангусты. Пусто все,
как у Кавабаты, но и светло,
как у Акутагавы. Скоро конец недели.
Заплачу долги, прощу ближнего,
как самого себя, на спиритическом
сеансе поговорю с Мари Лево.
Все начнется с желания.
Кончится все зимой.
Данте ты мой Алигьери,
как тень, иду за тобой.

Пятница, айм ин лав.
Гав-гав соседской собачки
не раздражает ум, не вызывает
боль в висках. Виски на льде.
Джин и тоник, индика или сатива.
Вы учили меня жизни.
Вы говорили, без страсти,
ты не человек, а истукан.
Я выхожу на Бурбон Стрит.
Завтра суббота.
Я пьян.

Суббота—это джакузи
со старушкой, купленной
за сорок долларов в переулке
между баром и джаз клубом.
Мир спасет красота.
Афродита выйдет из пены,
покажет бедро или пупок.
Старушка уже пьянеет,
толкает меня в бок
и ложится мне на плечо.
Полюбить значит
все понять или все
простить.
Все равно.

Я прощаю.
Обтираюсь полотенцем,
наливаю шабли, целую
седые волосы и смотрю в окно.
Боже, как хорошо ты все
обустроил, как прочны
твои стены, как туго
затянуты твои узлы.
Не верю я в воскресение.
Но верю, что рядом – Ты.

Жанна Баскакова. Площадка для внутреннего прыжка. Стихотворения

 

Жанна Баскакова

ПЛОЩАДКА ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ПРЫЖКА

Стихотворения

Конешварам

Где в продолженье хоботам слонов

Свисают змеи

Со стен.

Где истуканы

Выпученными застывшими глазами

Видят важное,

Слышат знание,

Расправляя веером юбки.

Где вместо воздуха

Дышат дымом,

Палочки жгут,

Бросают кокосы в корзины,

Босиком не пачкают ноги.

Где голое тело

Не вызывает желания,

А морщины не помнят о старости,

Там останусь,

Буду дрожащим теплом,

Подставлю лоб под оранжевый пепел,

Перестану считать время,

Где родилась.

Ориньяк-Солютре

Ладошкой на стене ты оставляешь след,

Археологи предполагают, что рисункам и петроглифам более 10000 лет.

Прикосновение к камню не принесло тебе пищу и не разожгло огонь,

Но ты разговариваешь:

Я уже другой.

Я был, я есть, я буду, 

И не только здесь.

Ладошки разбросаны по всей поверхности пещер,

Как магниты на холодильнике,

Наверное, поэтому они так хорошо сохранились.

Мы повторяем тебя, делая то же самое,

Удовлетворяя высшие потребности нашей самости.

Дрожит твое тепло, как нотная строка,

Даже в нечетких jpg-ах на микрокристаллических экранах компьютера очевидно, как,

Принимая за данность твое присутствие, мы не задумываемся, что

Нет ничего прочней,

Чем первобытный зов

И глина на стене

Осколком.

Черная Пирамида

Странное чувство, когда облака под ногами,

Приближаясь, тают.

Лоскуты снега кажутся сединой

На хребте зубра, замершего в летаргическом сне. 

Каменным сторожем он лежит уже тысячи лет 

На высоте 2375 метров.

Краем полуприкрытого глаза скользя по канатной дороге,

Где в поисках свежих впечатлений ездят новые боги,

На тарзанке застегивают карабин дрожащей рукой,

Не замечая, что рододендроны на склоне – тот же снег, только живой.

А Его одинокий взгляд в небе смеется исподтишка,

Намекая, что гребень – площадка для внутреннего прыжка.

Голодай

Штукатурка падает дождем –

Петербург.

перед глазами серые коробки

коричневые с рыжим гаражи

рисунки на асфальте детской пробы

показывают векторы судьбы

мы не вернемся в эту сказочную жизнь

на кухне пять квадратов с половиной

алоэ 

  декабристы 

         бирюса

а горло нам лечили керосином

на парте деревянной написать

где знаки препинания

скажи

папа курит папиросу

и пускает дым из носа

а колечки изо рта

вот какая красота

какой еще поделит нас делитель

и разве ноль мелком расскажет про любовь

перед окном взмывают в небо птицы

в просвет весны квадратно-голубой

Американская песня

Однажды утром ты проснешься и увидишь,

Что сквозь голубое окно 

Струится солнечная дорожка.

Раздвигая провисшие занавески, которые больше не нужны,

Ты улыбнешься и поймешь, 

Что этот день наконец-то настал.

Ты пойдешь на кухню готовить завтрак, апельсиновый сок и американо,

Соберешь рюкзак, наденешь старые кроссовки

И оглянешься на прямоугольную комнату,

Которая давила стенами,

Но теперь опустела,

Оставляя высохшую часть себя

В месте, узнавшем боль, но не отчаяние.

Дверь открыта, песня допета. 

Этот мотив долго крутился, как навязчивая муха,

И не хотел уходить.

Но ты всегда верил, что тогда было не навсегда.

Так и случилось сегодня.

Ключи зажигания, 

Исправно работающий двигатель.

Ты не знаешь, куда ты едешь,

Но это точно будет океан.

Жанна Баскакова – поэтесса. Родилась в Санкт-Петербурге. Закончила СанктПетербургский государственный университет, факультет философии, а позже факультет социальной психологии. Училась в США, New School University/Milano Graduate School, и Швеции, Nordic School of Public Health, по программе Магистр общественного здоровья. В настоящее время живет и работает в Москве. Публиковалась в журнале «Легенда», журнале «Четырехлистник», альманахе «Менестрель». Финалист фестиваля одного стихотворения «Фэст». Автор сборника стихотворений «Тогда дзен» (Волгоград, 2024). 

Диана Коробова. Час дракона. Стихотворения

 

ДИАНА КОРОБОВА

ЧАС ДРАКОНА

Стихотворения

 

Человек эпохи Возрождения

 

точено-угловатые черты
во взгляде пламя белое таится
когда ты с океанами на ты
как можно ставить времени границы
а облаков пернатые станицы
как компас жизни Млечного Пути
Антарес лихоправящий возница
смеется и по югу вдаль летит 

тебе Колумб весь мир сферический открыт

 

мир мягко-плавный движется круглится

вбирая лица

прочитывая древние страницы

творится

 

импровизирует  рождает сны  

над нами расходится кругами

и силой цунамической волны

стирает грани между временами…

парим две тени по-над облаками

секундогод пророс окреп созрел 

и мы в туннеле меж двумя мирами…

приобретаем плотность глинотел

настанет срок уйдем пересечем предел

 

кленово-клиновидные ракеты

осенним терпким шквалом

вверх обращены

летим

от суеты остранены

читаем сны

вдыхаем звуки водной вышины

                                    там все равны

.................................................

 

речной трамвай сипит  соленый свист

лопочут лодки  речь полутонами

присевший на корму дубовый лист… 

окрашен  патиной   над берегами

повис неплотный    воздух    и руками

гранитными  охвачена Нева

и все в чуть мерзлой ночи нам знакомо 

стеклянная густая синева

собор классический тумана пелена

Триптих

 

I

 

Прогулка

 

лето-тело летело

лепестками ромашками

под-над городом

по-над рекой

 

лето-тело гудело

шмелиными крыльями

трепетали прожилки

 

лето-тело ладно звенело

в облаке ладана

нежилось

 

лето-тело влюбленное тело

увлеченное светлым простором

простое наивное тело

 

II

 

Двойной портрет

 

облетает розовый закат

клест (блуждающий парковый огонек)

облетает ель прячущую

ветки травинки листья и мягкий пух

безветренно

безлюдно

левитирует осень

вспенивая облака

минуя грозовые рифы

стальноклювый корабль плывет

 

                                   легкокрылое кашне навстречу

                                            юркому подолу плаща

                                   блики рыжего солнца

                                   остров запахов (латте эрл грей)

                                   вьются звуки сплетаясь в слова

 

III

 

По-над городом

 

Палиндром

 

надломлен дуб здесь пепел там кора
потухшая листва пожухли звезды
случайной сойки бирюзовый смех
мы впитываем кожей хвойный лес
пролистываем улиц желтых прозу
бумажный гладкий книгопереплет
переплетенье солнечное пальцев 
имбирный чай миндальное печенье
как молния сверкает самолет

дракона час ленивый сонный воздух

дракона час ленивый сонный воздух 

как молния сверкает самолет

имбирный чай миндальное печенье  

переплетенье солнечное пальцев  

бумажный гладкий книгопереплет

пролистываем улиц желтых прозу

мы впитываем кожей хвойный лес

случайной сойки бирюзовый смех

потухшая листва пожухли звезды

надломлен дуб здесь пепел там кора

Гамлет

 

Сонет-опера

 

        ГАМЛЕТ:                              ОФЕЛИЯ:                                         ГЕРТРУДА:                                     ЛАЭРТ:

 

а Йорик шут спит в земляной оправе закрыл глаза усталый розмарин  дай  кубок  жажду  утолить  (посмею?)  клинок созрел томим соленой жаждой

уложен и продолжен он покой     сомкнула веки-венчики виола     смеюсь над дрожью внутренней (знобит)    наполнен кубок мести мой удел

он чуткий слушатель и мелкий гравий   и сонной головой качает орлик    не Гамлет и не Клавдий сердцем зрею  его испить  единожды ли дважды

дробит слова    и тянет за собой           я собираю  с ночи до зари          перезреваю  выбор:  путь  открыт      Офелия  отец  но где предел

 

                                                      ГАМЛЕТ И ОФЕЛИЯ:                                                               ГЕРТРУДА И ЛАЭРТ:

 

                   на ленту лет приколотые листья                                         тому кто пожинает урожай

      чернильно-вощаные гроздья-письма                               кто собирает эти гроздья гнева

           (свидетельства последних ломких лет –                          кто испечет пшеничный каравай

                столь хрупкий и печальный амулет)                                косарь и пахарь черно-медно-белый…

 

ВСЕ ВМЕСТЕ:

 

… развеян пепел                 бытия земного

белесый отблеск        в воздухе стальном

река течет           в ней нет цветка живого

крапива            и ромашки             о былом

 

    тебе расскажут           новый Фортинбрас

 

          под звуки лура       

                                            колокола глас

 

***

…блуждает крупно-плотный снег

в звенящих неба переулках

  бредут вальяжно облака

                     по влажной синеве аллеи

              сухие руки тополей

                                                рябины согнутая шея

 

                                                                       Ты дышишь теплоянварем

                                                                       щекочет уши мягкий воздух

                                                                       пыль снежная стоит столбом

                                                                       приобнимая тень березы

 

                                                                                                         идешь

                                                                                                                      стук рельсов

                                                                                                                                наш трамвай

                                                                                                                    тебя везет сквозь мягкозиму

                                                                                                                    через январь

                                                                                                                                 через февраль…

                                       вытягивает время спину

                     пространство дышит навострив

                     свои темнеющие уши

поставлен мартовский штатив

а в кадре

                         эхо гулкой стужи

 

а за штативом        мурава

почти заштатная рябина

 

почти

 

но часть ее ствола

хранит тепло

нас

двуединых

Об авторе: Диана Коробова – поэт, критик. Родилась в 1983 г в Ангарске. С 2001 г. живет в Санкт-Петербурге. Окончила Институт иностранных языков в 2006 году. На данный момент преподает английский язык (СПбГУ) и читает курс по истории английской литературы (ИИЯ). Публиковалась как поэт в литературном альманахе «Форма слова», в двух томах антологии «Литературная Евразия», в сборнике «Живая книга: сборник к 130-летию Анны Ахматовой», итоговом сборнике IV международной литературной премии «Перископ-2020» (Волгоград, 2021). Финалист конкурсов «Японская поэзия русской души», проводившегося литературно-художественным журналом «Клио и К°» (2018) (стихи опубликованы в бюллетене конкурса), и «Есть только музыка одна…», посвященного памяти Дмитрия Симонова (2021).