Елена Янушевская. Глаза в глаза. Рассказ

 ГЛАЗА В ГЛАЗА

Рассказ

Светлое просторное помещение с высоким потолком и лепниной. Их офис находился в старом особняке в центре Москвы. Обсудив рабочие вопросы, они разговаривают о чем-то важном для них двоих. О поэзии, о том, что она начинается там, где заканчиваются слова. Губы у него мужские, жестко очерченные, говорит он красиво, ей хочется прикоснуться к его губам. Как будто заметив это, он произносит:

Вот его глаза.

Ее глаза.

Вот они увидели друг друга...

Есть такие профессии, обязывающие владеть словом. У ведущего радиопрограммы, например, задача – молотить языком, как мельница. Работа этого рыжего любителя малиновых пиджаков была из той же серии. Блистал как мастер синхронного перевода. И каждый раз, когда дело доходило до попытки сближения, на словах, рискующих прозвучать с необратимой определенностью, у него «отключался звук». Он замолкал, как будто не знал, что сказать дальше. Как будто был уверен: достаточно того, что она читала в его глазах. Между ними повисала свинцовая пауза. Она сверлила его взглядом. «Дальше-то что? Ты приглашаешь меня или нет?.. Ты выбираешь меня или нет?.. Ты хочешь меня?» Он смотрел ей в лицо, сверху вниз, с высоты своего роста, как верующий – в Библию. Крепко сложенный, сексуальный, нервный и в то же время прочный мужик, «солнце жизни ее». Смотрел и не произносил ни слова.

Вот они увидели друг друга...

На этих словах он непроизвольно наклонился к ней и снова ничего не сказал.

Взлет – и падение, взлет и падение... Надежда – и обухом по голове, надежда и обухом по голове... Он приближался все ближе, а в последний момент у него глох мотор. Так продолжалось около полугода. Затем ему предложили более выгодное место, и назло ей он исчез из пространства, где они повстречали друг друга.

И все же через пару лет он лежал, умирая, – распластав ее под собой. Воды в реке жизни переменились, мужчина и женщина выросли из своих оболочек, и все между ними сложилось само собой. Этого хотели далекие звезды, опавшие листья и кофейная тишина над землей.

И потому в тот вечер они наконец сняли матрас с кровати и положили на пол. Кровать скрипела, а как раз за стеной спала ее седая соседка с черными, вечно возбужденными птичьими глазками. Вместе они провели три часа, уходя, он остановился на минуту в маленьком коридорчике: оправдываясь за свою поспешность, крепко сжал в своих руках ее бледные кисти и, поднеся каждую по очереди к губам, покрыл поцелуями. Когда ушел, она, глядя, как его растворяющая в коричневой городской темноте фигура приближается к ограде вокруг многоэтажки, поймала себя на том, что в голове у нее сами собой проплывают строки:

За это можно все отдать,

и до того я в это верю,

что трудно мне тебя не ждать

весь день, на отходя от двери...

Она и правда ждала его, как собака породы хатико. Почти не отходя от двери.

А потом долго отскребала себя со дна бассейна, в который, как выяснилось в полете, забыли налить воду. Собрала каждый свой осколок. Склеила их все заново. Получилось еще лучше. Простила. Но к нему уже не вернулась бы никогда.

Ко дню своей свадьбы, счастливой и по любви, она забыла даже ту встречу, когда они первый раз вдвоем завалились на пол... Психологи, астрологи, холотропное дыхание... Видимо, поэтому ее мужем стал талантливый красивый парень со звучной фамилией Тогас. Сергей Тогас. Уходя на работу в офис в восемь утра, Сергей целовал ее пятку, выглядывавшую из-под одеяла, а когда возвращался, частенько забегал в Охотный Ряд: «Дорогая, какие роллы ты хотела бы сегодня на ужин? Филадельфию? Хорошо!». Она дорастила его до гендиректора. Сергей дарил ей шикарные розы с двухметровыми стеблями с каждой своей зарплаты. То, что у них не родилось детей, их счастья не омрачало. Они хорошо понимали, что им повезло друг с другом. И жизнь ее оказалась богатой на яркие, даже фантастические по силе накала мгновенья: презентации книг в ее переводах, поездки по европейским столицам... «О этот юг, о эта Ницца!». Эти холеные белые лошадки-пироженки в упряжке, везущей ее и мужа-программиста по узким улочкам исторической Вены... Античные колонны с волютами, стоящие вертикально, лежащие прямо на земле в древнем Пафосе... А как смешно они поссорились с Сергеем из-за Моцарта в ресторане на Кипре, поедая традиционное греческое мезе. Сергей вспыхнул, бросил на стол деньги и выбежал во двор. Потом вернулся. «Я боюсь, что ты потеряешься», – сказал он жене, свободно говорившей по-английски. Четыре грека-официанта в белых рубашках с короткими рукавами пялились на них с таким видом, будто думали про себя: «Опять эти безумные русские!»...

В свой сорок третий день рождения, вернувшись домой после «Cosi fan tutte» (Анна заставляла своего партнера ходить с ней в оперу), с чувством полной удовлетворенности и приятной усталости моя героиня упала на кровать в изысканной спальне. Рассматривая фактуру обоев, женщина непроизвольно перевела взгляд на панно с изображением носорога. Он висел на противоположной от изголовья кровати стене, ничуть не устрашающий, томно обрисованный лиловым и винным, с вызывающе торчащим вперед рогом. Будто черт из табакерки, из глубин ее памяти выскочило на экран сознания нечто, казалось бы, давно забытое.

После осенних встреч переводчик-молчун без объяснений пропал в декабре. Потом извинялся: дочка с тяжелым отравлением попала в больницу. Потом все же пропал. Совсем. А ведь в один из первых своих визитов даже не пикнул, когда Анна отправила его сквозь ноябрьский туман искать работающую аптеку поблизости. Сам он об этом не позаботился, а в супермаркетах на кассе в те годы продавались только дешевки, доверять которым было рискованно.

В состоянии курицы, которой только что отрубили голову и она носится, издыхая, рядом с окровавленным топором, – она написала ему письмо. Похотливый козел... И так далее...

Через месяц он ей ответил.

Поднявшись с постели через пару недель, она распечатала на домашнем принтере текст, отправленный ей на имейл, и потом еще долго носила в сумке лист А4, разрезанный напополам, чтобы всегда иметь его при себе на тот случай, если ее снова потянет к нему до судорог. В такие минуты она подносила уже потрепанную бумажку к своим близоруким глазам, почти под нос, и перечитывала снова, чтобы слова «Мне показалось, что я люблю тебя», как в первый раз, взрывались в ее мозгу, взрывались, как бомба, и волна детонации отбрасывала ее еще на полгода от того центра в сознании, в котором с новой силой начинала прорастать мысль, что она не может без него жить. Еще через время Анна удалила его контакты, номер телефона и адрес электронной почты, уничтожила единственную фотографию, на которой они случайно оказались рядом.

И вот она лежала на супружеском ложе, стоившем немузыкальному Сергею 300 000 рублей, включая дорогой ортопедический матрас от «Асконы» и не считая такую мелочь, как белоснежный люксовый комплект постельного белья, и какого-то черта прокручивала в своей голове. Шторы в тот вечер она задернула, тонкие, дешевые шторы с узором из коричневых цветов вроде лилий, с огромными тычинками, прорисованными люрексом, и розовыми пестиками, выходящими из центра цветков, – с розовыми пестиками, которые в живой природе должны быть зелеными... Движение руки вышло небрежным, между шторами осталась щель, сквозь которую на пол падала узкая фиолетовая полоска. Дело было в октябре, в семь вечера на улице стояла тьма, хоть глаз коли, пылали неоновые фонари. Жила переводчица Анна на втором этаже новой многоэтажки в Бутово – в съемной двушке, которую они делили с подругой напополам.

Анна едва доходила этому человеку до плеча. И вид у него был такой, что внушал страх и, если бы она не знала, кто он, то подумала бы при первой встрече, что перед ней хорошо образованный бандит. В 90-е так часто выглядели банкиры. А ей говорили, что она похожа на гламурную пиарщицу, а не на преподавателя стилистики русского языка. Так что сближал их не только лингвистический интеллект.

– Ласточка, – сказал он в тот вечер, взяв в руку ее миниатюрную пятку, – ты можешь говорить со мной хоть на медицинском языке, хоть на матерном... Как тебе лучше – спереди или со стороны попки?..

Тишина в комнате зазвучала ритмичными всхлипами.

– Тебе больно?

– Большой...

Сделав еще несколько как можно более мягких толчков, он замер на ней после последней судороги оргазма. Молчание внутри него лопнуло, и он простонал ей в лицо:

– Анечка! Любимая! Счастье мое!

«Эх, не надо было все же резинку натягивать с тем рыжим уродом», – неожиданно для себя подумала Анна, разглядывая на обоях цвета спелого персика выпуклые полоски: они отливали золотом под электрическим светом и радовали глаза приятной фактурой. Наконец в дверях в распахнутом махровом халате после душа появился Сергей. Игриво протягивая тонкие волосатые руки навстречу жене, Анин муж улыбался.

Об авторе: Елена Янушевская – поэт, прозаик, публицист, художественный критик. Выпускница факультета журналистики МГУ. Кандидат философских наук. Публиковалась в литературных журналах «Алтай», «Менестрель», «Четырехлистник», «Литературные знакомства», «Вторник», «Плавучий мост», «Дети Ра», «Невский альманах», «Зарубежные записки», «Человек на Земле», «Тула», «Сура», в «Литературной газете», на порталах «Ревизор», «Сетевая словесность», «Альтерлит», в онлайн-журналах «Формаслов», «Лиterraтура», «Degusta», «Топос», а также в журналах «Наш современник», «Журналист», «Вопросы театра», «Вопросы философии», «Дискурсы этики», «Философия и общество».

Полуфиналист литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2023), лауреат Международного литературного конкурса-фестиваля «Русский Гофман» («Публицистика», 2017), финалист конкурса «Бежин луг» («Поэзия», 2018), лауреат премии имени В.Г. Белинского «Я в мире боец» в номинации «Театральная критика» (2024), лауреат специальной премии «Duende Lorchiano» (Международный конкурс поэзии «II Parnaso – Premio Angelo la Vecchia», Италия). Лауреат Международного литературного конкурса «Центр Европы» в номинации «Поэзия» (Полоцк), финалист международного литературного конкурса на лучший женский рассказ на русском языке «Новые амазонки» (2021).

Книга лирики «От имени голубянки» (2019) вошла в лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера, книга лирики «Свет остается» вошла в лонг-лист Всероссийской литературной премии имени А.Б. Чаковского «ГИПЕРТЕКСТ» (учредитель «Литературная газета»).

Автор философских книг «Век без поэтов» (лонг-лист Международной премии интеллектуальной литературы имени А. Зиновьева, 2020) и «Этюды о невозможном» (изд-во «Алетейя», 2025).

Член Русского Пен-центра, член Союза российских писателей.

Светлана Богданова. Морок леса. Мистический рассказ из цикла "Акри"

 

МОРОК ЛЕСА

Мистический рассказ из цикла «Акри»

Корзина оттягивала руку, но остановиться было невозможно. Марина шла, точно и остро взглядывая под каждое дерево, под каждый куст, палочкой срывала перед собой паутину и той же палочкой ловко раздвигала уже почти пожухлую траву. Пахло прелым, густым, грибным. Земля словно вздыхала под ногами, мох казался сказочным, а в золотистых лучах вечернего солнца кружила редкая осенняя мошкара. Внезапно Марина остановилась. До нее донеслось неясное пение. Смотреть вдаль, туда, где розоватые стволы сосен сдвигались, точно сжимая пространство, было трудно: глаз был нацелен на близкое, на то, что прямо под ногами. И потому казалось, что лес в какой-то зеленовато-лимонной дымке. Марина прищурилась, чтобы получше разглядеть, кто это там ходит, кто поет. Между соснами мелькнуло черное. И снова, и снова. И другое. Должно быть, грибники, подумала Марина и собралась уж было развернуться и пойти в другую сторону, чтобы ни с кем не встретиться и не показать, сколько в корзине. Но что-то заставило ее оглянуться. Пение становилось ярче, сложнее. Слов было не разобрать: они словно превращались в одно сплошное, тягучее о, и это о, как какое-то зыбкое кольцо, взлетало в небеса на мажорной фразе, а потом, тихо планируя, точно осиновый лист, опускалось в тишину леса – на минорной. И только «аллилуйя» после каждого такого взлета и падения укрепляло спетое, воодушевляло певших.

Теперь Марина была уверена: то ходят по лесу монахи, монахи, да только откуда здесь им взяться? Километрах в трех есть Свято-Лужнецкий монастырь, но он женский. Через Оку – другой, Архангельский, и тот – женский. Откуда же здесь монахи?..

И опять мелькнуло среди сосен черное. Теперь Марина не могла оторваться от этого мелькания, разглядеть как следует фигуры она не могла, но ее завораживали колыхавшиеся в такт пению просторные палии, и зеленоватая дымка становилась плотнее, а мелкие насекомые, кружившие в золотистом свете, теперь казались горящими светляками. Марина достала телефон и хотела было сфотографировать это – розовые чешуйки сосновых стволов, почти что изумрудный туман, огоньки светляков, – но телефон никак не включался.

И тут она вздрогнула, потому что палий своим черным крылом едва не задел ее, склоненную над экраном, едва не полоснул по щеке. И отчетливо услышала она над самым ухом густым басом, протяжное:

«Како воспоем песнь Господню на земли чуждей?»

Быстро выпрямилась, обернулась, и сердце зашлось: никого рядом. А пение продолжалось, а свет струился, клубился, горел, и монахи пели, точно сажали все новые деревья, точно вкладывали всю свою силу в плотный тяжелый мох: «Аллилуйя».

Марине теперь казалось все странным. Вспомнились истории о мистическом тумане, который перемещает во времени и пространстве, вспомнились и слова соседки по даче, старой садовницы Ольги Петровны, которая в этих местах родилась, что раньше-то монастырь мужским был, до революции, а потом разрушили его, разворовали… В девяностые возродили, отреставрировали, решили женским сделать. Не знали, сокрушалась Ольга Петровна, что не терпят его стены новых верующих. Тогда эти слова Марине показались чем-то вроде старческой блажи. Хорошо ведь, что монастырь восстановили, да разве есть разница, мужской он теперь или женский. Но позже ей и другой сосед, дядя Толя, весельчак и выпивоха, заправившись, зачем-то ляпнул, мол, плохо они сделали, не должен быть Свято-Лужнецкий монастырь женским, здесь же граница была Московского княжества, и хотя история давно изменилась, да и вообще куда-то вбок пошла, границы никуда не делись. А монахи, служившие здесь, были боевыми, обученными, защищали Москву от врага, поднимавшегося по Оке на север.

Начитался славянского фэнтэзи, решила тогда Марина. Какие еще боевые монахи? Разве у нас, у православных, возможно такое?..

Сейчас все это вспомнилось, и Марине показалось даже, что услышала она какое-то позвякивание в пении: может, то и вервицы монашеские, четки, а может, и клинки боевых монахов. Только что они тут защищают? И где – тут? Когда?.. Мысли Марины путались. Но одна мысль высветилась отчетливо: бежать. Выходить из тумана, стараться ступать туда, где лучше всего видно. Где трава точнее прочерчена, где листья яркие, желтые, красные. Не слушать, не слушать эту вечную «аллилуйю», не искать черных фигур между стволов. Бежать. И шагнула прочь, и еще, и еще, старалась не оглядываться. Корзина стала совсем неподъемной, она словно тянула Марину, словно звала остаться, посидеть на валежнике, отдохнуть в закатном тепле, послушать красивое пение, отдаться и другому звуку, холодному, звенящему. Но у Марины вдруг появились силы отказаться от того, что уже собрано, она резко поставила корзину на мох и двинулась дальше – прочь, прочь.

Солнце все еще золотило лес, хотя теперь он был чужой, незнакомые сосны стояли, кривя длинные шеи, точно цапли, незнакомые кочки покрывал серебристый ягель, тропы все потерялись, земля обнажилась и явила плотный влажный песок. То тут, то там попадались глянцевые шляпки маслят, но Марина уже не желала никаких грибов, она хотела поскорее вернуться на дачу. Запыхалась, точно огромных усилий ей стоило раздвигать деревья, распахивать новые пространства, шагать по спасительным лучам. Теперь она слышала только свое дыхание, взволнованное, и оно даже казалось ей чужим, настолько непривычно, сипло, быстро шептало, клокотало, стучало в виски.

Вечерний свет уже тускнел, и Марине стало страшно еще и оттого, что подумалось: придется здесь ночевать. Однако внезапно стволы расступились, и сквозь них мелькнули белые стены и темные маковки монастыря. Вот он, Свято-Лужнецкий, как теперь отсюда идти до дачи, Марина знала. Выдохнула. Но тут же сердце зашлось от ужаса: на опушке тихо, ласково плескалась вода, омывая жухлую траву, а в воде – темной, чистой, ледяной, – плавали крошечные золотистые листья прибрежных берез. Монастырь стоял посреди этого неожиданного разлива, хотя еще вчера никакой воды тут не было, да и быть не могло: осень выдалась теплая, и не бывает осенью разливов.

Здесь и весной не бывает такого, уже давно не бывает, думала Марина, пытаясь понять, что происходит, откуда столько воды. И опять услышала пение. Только это были женские голоса.

По серебрящейся в сумерках воде стлался нежно-белый туман, пока что тонкие его нити протягивались от опушки до монастыря. А там, возле самых стен, появились простые дощатые лодки. Две, три, четыре… Весла мерно поднимались и опускались, и вода отзывалась на их движения тонким журчанием. В лодках сидели в своих черных одеяниях лужнецкие монахини. Их гордые, прямые фигуры отражались в воде тихой, темной рябью, а нежные голоса стройно тянули на одной ноте, но так, что каждое слово было отчетливо слышно:

«Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни,

от вещи во тме преходящия, от сряща, и беса полуденнаго».

Марина, стоя у самой кромки воды, замахала монахиням, закричала: – Сюда, сюда! – и те, кажется, ее услышали. Но тут же в лесу раздалось другое пение, то монахи продолжали выводить свой псалом:

«Дщи Вавилоня окаянная, блажен иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам».

И Марина вздрогнула, и вздрогнули с ней весла, и вся вода заколыхалась от страшного проклятия.

Направившиеся было к Марине монашеские лодки застыли, а потом переменили курс и стали уплывать от леса, а высокие голоса монахинь все продолжали и продолжали свой точный вечерний речитатив:

«Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему,

яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих».

Но из лесу басом вторили им, спорили с ними распадавшиеся на множество ночных мотыльков, на гальку, на треск сучьев, повторявшиеся «аллилуйя, аллилуйя». Марина заметалась, теперь она понимала, что монахини ее не спасут. Но от кого? От чего? От каких-то монахов, прогуливавшихся в чаще? Она пыталась успокоиться. Почему ее так испугало все это? Туман, незнакомые тропы, черные фигуры певших среди стволов? Подумаешь, должно быть, тоже заблудились, а то и вовсе не местные, выехали за грибами для обители… Но успокоиться не получалось. Марина побежала, перепрыгивая через валежник быстрыми ловкими прыжками, вдоль кромки разлива, туда, где, как ей казалось, монахов не было.

Солнце совсем отошло, небо стало серо-розовым, и свет, исходивший от него, словно припудривал тем же, серо-розовым, туман над водой. И его теперь уже не нити, но широкие, густые ленты тянулись к лесу, клубились, сворачивались, текли – туда, куда как раз стремглав неслась Марина. А что, если туман скроет ее от монахов, а что, если она пересидит здесь до утра, где-нибудь под деревом… Посмотрит на красивый разлив, на звезды. А утром пойдет к дачам, ориентируясь по монастырю?.. В отчаянии Марина шагнула в самую гущу, в клубящийся поток прохлады. Дыхание перехватило, и последнее, что она услышала, было совсем уже поблизости:

«Блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень. Аллилуйя».

Марина зажмурилась. И вдруг все стихло. На мгновение, на долю секунды. И яркое звучание вырвалось к Марине, мир вокруг искрился и слышался привычно: стуком колес дальней электрички, лаем собак, петушиными вскриками из далекой деревни. И близким рокотом квадроцикла. Марина открыла глаза.

– А где грибы? – спросил удивленно дядя Толя, остановившись рядом с ней.

– Не знаю, – слабым голосом ответила Марина и потеряла сознание.

Долго еще на наших дачах говорили об этом происшествии. И гадали, что за монахи встретились в лесу Марине, да какой-такой разлив она видела возле монастыря, ведь вода в наших краях не разливалась уже больше двадцати лет.

Об авторе: Светлана Богданова родилась в Москве 16 января 1970 года. Закончила Литературный институт им. А.М.Горького. Автор книг: «Предвкушение» (1996), «Возможное начало» («Арго-Риск», 1997), «Родство с предметами» («Автохтон», 1999), «Ностальгический газ» («Стеклограф», 2018), «Сон Иокасты» («Стеклограф», 2018), «Москва мистическая: Встреча с волшебником» («Амрита-Русь», 2021), «Свободный человек» («Т8 Rugram», 2023), «Клуб сочинителей эротики» («Стеклограф», 2023), «Москва мистическая: Книга бессмертных» («Амрита-Русь», 2024), «Ночная прогулка» («Стеклограф», 2024), «Четыре ангела» («Амрита-Русь», 2024). Участвовала в культурном проекте ГМИИ им. Пушкина «Мир чувственных вещей в картинках» (1998). Лауреат премии журнала «Новое литературное обозрение» за лучшую малую прозу в рамках Тургеневских дней в Москве (1998). Лауреат специального приза «За изящную словесность» в рамках конкурса им. Даниила Хармса под руководством Марии Семеновой (2017). Автор многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Новая Юность», «Новое литературное обозрение», «Знамя», «Октябрь», «Кольцо А», «День и ночь». 

Татьяна Фирстова. Кинь бабе лом. Рассказ

 

КИНЬ БАБЕ ЛОМ

Рассказ

Стильный, высокий сухощавый мужчина. Пьем кофе на балконе в одном известном столичном кафе. Долго распинался об эпохе девяностых. Мне его посоветовали как отменного рассказчика и просто обаятельного человека. И правда.
Два часа рассказов – готовые статьи. Я собралась откланяться, но тут он заказал бутылку какого-то очень вкусного вина и попросил…
– …ты можешь записать на потом? В том смысле, что сейчас не надо нигде публиковать. Ок? Вот спасибо тебе за встречу, что выговорился, а то молчу в последнее время. Никому не интересно, скоро забыл бы все. …история сама по себе и пустяк, но мне надо сохранить. Ни фото, ни видео не осталось – такая вот глупость. Мало ли что дальше будет. Нет, не напрягайся, ничего такого. Почти комедия. Ну и учти: фамилии могу случайно назвать известные. Ты пиши Иванов, Петров, Рабинович – как хочешь, в общем…
Его звали Салтан. Очень уважаемый человек. Да-да, ты права: Салтан был криминальным авторитетом. Скучное слово, не совсем правильное для Салтана. Большой эстет, прежде всего: никогда не надевал дурацкие клубные малиновые пиджаки. И, по-моему, был первый, кто оценил простоту и минимализм. Держал натасканного на изысканный крой портного. Ходил в идеальных костюмах. В безупречных. Всегда в костюмах. Чтоб в джинсах – никогда!
…в квартире у него я не был. В загородном доме только. Дом такой скромный, зато участок – целый парк. За парком следил садовник и небольшая армия помощников, шмыгавших, как гномы. Все они хозяина обожали. Глазами ели. И это было не со страху, а от большой и чистой любви. Внешне Салтан напоминал Жана Габена. Молодого Жана Габена. Не знаешь, на что похож Жан Габен? Ээх… ну, посмотри в интернете.
Так… о чем я? Я о Салтановом бзике. Крепкий у него был бзик на «Битлз». И на свой юбилей он решил… Но! Битлы нужны были свои. Идеально пошитые. Как костюм. Салтану сыскали продюсера. Назовем его Щукин. Мелкий такой, дрищеватый и сволочной. Колоссальный профи. Щукин к моменту салтанового бзика жестоко погибал. Был в долгах как в шелках… а кредиторы серьезные. Лютые, затейники такие. И жизнь Щукина в те годы вовсе ничего не стоила.
В общем, Салтан выкупает щукинские долги и привозит скрючившегося и окосевшего от счастья Щукина себе в загородный дом. В парке пилит конкретная классика типа «вивальди» живьем и в кустах. А Салтан сидит на поляне и употребляет кошмарное вино за штуку гринов бутылка. Салтан вообще крепкие напитки не уважал. Но над Щукиным сжалился, угостив его виски. Щукин виски освоил, заплакал и пообещал сделать ливерпульскую четверку за год. Чтоб идеально похожа: костюмы, рожи, голоса. У Салтана глазок-смотрок – хрен накосячишь. Бабки любые, полная свобода действий: рожу перекромсать, волосы нарастить, педагога из Италии привезти; в Ливерпуль отправиться, чисто, на выходные. Но никакого грима, париков, брюшек и акцентов. Иначе Щукина сдадут кредиторам целиком или по частям. Без наркоза. В глазах Салтана был веселый и безумный металл. Щукин два дня озадаченно бухал, а потом разослал своих нукеров на просторы бывшего Союза. Нукеры искали везде. Прежде всего прошлись частым гребнем по издыхающим музыкальным школам и училищам. Не погнушались пародистами и разными самородками. Среди самородков сыскался один казах, который на голубом глазу врал, что он – сын Леннона, который тайно приезжал в 1968 году. Он даже играл на балалайке Strawberry fields. В смысле, казах. Но первым сыскался не Джон, а Ринго. В Москве, на базаре. Сейчас не скажу, на каком именно. Ринго продавал фрукты явно и чачу тайно. Покупателей завлекал искусным соло на ведрах и тазах.
Он был настолько Ринго, что никакого грима не требовалось. Беда была с тремя особенностями: акцент, слабость к женскому полу и пьянство. Милейшая старушка-педагог из Гнесинки за хорошую плату акцент одолела. С пьянством сражался суровый Вася-грек. Поскольку лицо портить было нельзя, то Ринго бывал бит воспитательно. И носил тайную кличку «синяя жопа». Страсть же к женскому полу не побеждалась ничем. Кроме женского пола. Для чего Ринго регулярно выписывались дамы легкого поведения. Порой по две особи на ночь.
После Ринго месяца два поисков ничего не дали. Леннонов не было вообще, а пяток Полов Маккартни измучили Щукина. Один пел идеально. У другого глаза такие, какие нужно. Третий больше походил на шарпея – глаза жалостливые и старый. Так и мерещилось, что на опохмел попросит. Четвертый оказался женщиной, а вот пятый был почти похож. Но лысый и без музыкального слуха. Салтан был призван на роль рефери, но отказался, предупредив, что еще одно такое малодушие – и пусть Щукин идет лесом. Щукин проглотил горькую слюну.
Вдруг ожил один нукер из Молдавии. Сказал, что у них там есть все. Может привезти на выбор. Щукин прикинул траты и решил ехать сам. В поезде накидался водкой. В Кишиневе выпал в невменяемом состоянии. Когда же очнулся среди перин и запаха сушеной пижмы в опрятном деревенском домике, то обнаружил двух близнецов – Харрисонов. С усами, причесочками – все дела. Счастливый нукер глядел преданно и нежно, как собака. Харрисоны оказались забавными. Один бойкий и даже агрессивный, а второй – нежный такой. Ранимый. Застенчивый. Агрессивный поймал нерв моментом. С ним работать было приятно. Но все губила привычка лезть в драку по делу и без дела. Пришлось записать Харрисона в секцию бокса, где ему быстро и технично разбили нос. Щукин чуть не помер от ужаса. Но Салтан, не моргнув, оплатил пластическую операцию. Как и обещал. Второй Харрисон пригодился потом. Когда первого зарезали.
Ну, не вздрагивай так… из песни слова не выкинешь.
После Харрисонов нашли Маккартни. Маккартни из Одессы. Из Одессы, понятно? Со всеми вытекающими. В смысле, соответственно национальности – хитрожопый до ужаса. Все считал. Надурить его было нереально. А еще Маккартни был патологически ленив. Щукин с ним вешался-вешался, пока не завел систему штрафов за прогулы и халтуру. И сэр Пол заработал, как часы.
Но! Одесское арго из него так и не вытравили до конца. То есть на концерте чики-чики, а потом… В общем, когда в гримерке Маккартни закатывал глаза и начинал свое «… и что я с этого буду иметь?» – с него смеялись. Кстати, Щукин для укрощения одессита имел дублера – действительно, с британской кровью. И в чем-то похожего на сэра Пола. И пока его не сбила машина, одессит не борзел. С тем, дублером, потом интересная история была. Позже расскажу.
Щукин, прикинув, что на поиски Леннона у него есть чуть меньше полугода, решил устроить себе отпуск. Он поехал в Питер к Лизе Маневич, более известной как Мона Лиза. Мона Лиза была самой известной в Питере валютной проституткой. Внешность? Средненькая, но с харизмой, как сейчас говорят. Она была профи своего дела. А Щукин это ценил.
Короче, через неделю полового угара Щукин понял, что спустил на Мону туеву хучу салтанового бабла. Он лег на пол и собрался помирать. Мона Лиза была некорыстная баба. Да и, положа руку на сердце, зачем ей прижмуренный Щукин и терки с Салтаном? Салтана с его последовательностью она знала. Гнев мог пасть и на ее крашеную голову. Реанимировав Щукина, Мона выяснила суть дела. После чего заказала такси, погрузила туда икающего продюсера и поехала в одну заветную квартиру. Там наливали дешевый портвейн, горели свечи.
Народу битком и музыка. Играли разные люди, многие плохо. И все ждали. В одиннадцать ночи явился Джон Леннон. Щукин протрезвел, ожил, вознесся, опустился и засветился от счастья. Леннон казался воскресшим из мертвых. Он был похож на себя более самого себя, если можно так выразиться. Щукин не обратил внимания на лицо Моны, залитое слезами…
Леннон был литовец. Каскадер по профессии. Мелькал во многих советских фильмах. Правда, чаще всего со спины. Мона провожала Щукина и Леннона на вокзале. Заплаканная и некрасивая. Такой и запомнилась.
Дрессировка битлов вступила в завершающую фазу. Педагоги по вокалу изводили их по пять часов в сутки. Остальные девятнадцать часов уходили на репетицию и подгонку костюмов. Из Англии привезли ткань. В Москве нашли старенького портного. Мастера мужского платья – так он сам себя величал. Судя по старым фото, дикой красоты был мужчина. Мастер жил со своей столь же старенькой женой. Старушка прекрасно вышивала. Они безумно всех умиляли. Особенно Ринго. Он возил им фрукты, паровое мясо и хлеб собственного изготовления. Засиживался у стариков, внимательно слушая рассказы о прошлом. И те к нему привязались, как ко внуку. А подмастерья творили.
…и в нужный час «ливерпульцы» были облачены, обуты и подстрижены. Снабжены инструментами.
Щукина пробрала дрожь. Впрочем, дрожал не он один – весь творческий коллектив, включая невозмутимого Васю-грека, дружно офигел. За все время работы над проектом они насмотрелись и наслушались видео- и аудиоматериалов о «Битлз». Они сроднились с британцами. И вот вся измученная гвардия, в которой были врачи, хореографы, художники, парикмахеры и многие-многие другие, смотрели на то, что вышло. Им вдруг показалось, что они облажались. Все провалилось!
С тяжелым сердцем ехал Щукин вместе в Битлами на день рождения Салтана. Битлы были поразительно спокойны. Нудел только Маккартни со своими «я с вас смеюсь». Остальные кротко улыбались и оглаживали чехлы с гитарами.
Особняк Салтана был таинственно освещен. Там звучал джаз и пахло фиалками. В большом шатре собрался бомонд высокого пошиба. Я не буду называть фамилии – там все были. Политики, банкиры, актеры, музыканты… Салтан хотел позвать реального сэра Пола Маккартни, но тот вежливо отказался. Я, правда, слышал, что среди гостей был Мик Джаггер, но врать не буду. Не уверен. В глубине сада была выстроена полукруглая сцена с задником «ракушкой». Как на концертных площадках парков. Все сооружение, словно клетка с редкими птицами, было прикрыто белой шелковой тканью. По саду носился томный шепот и свист: «Сюрприс-с-с-с!» Публика с бокалами потянулась к трепещущему полотну.
Короче, в полночь четверка вышла на сцену. За шелковым занавесом публика не видела сюрприза. Ткань надувалась парусом. Харрисон вдруг начал томиться, и Ринго дал ему поджопник. Неожиданно для всех молдавский парень выругался на хорошем английском. Сэр Пол отвалил челюсть – Леннон показал ему кулак. Щукин щелкнул пальцами. Маккартни дренькнул на гитаре, занавес взвился вверх. Шарахнули софиты.
Зрителям в клубах дыма предстала ливерпульская четверка. Ринго поднял палочки. И грянуло!
Ну, что я могу сейчас сказать? Это было нечто! Ребята пели живьем, микрофонов не было. Грим, фотошоп – ну, о чем вы! Щукин не предусмотрел съемку, что обидно. Высокий класс постановки не был омрачен ни фанерой, ни электроникой. Через час все в саду изменились раз и навсегда. К сцене рванул какой-то заплаканный дядька, лопоча скороговоркой по-английски. Щукина колбасило за сценой. Ринго был мокрый – хоть выжимай, Леннон улыбался загадочно, как Будда. Но, главное, габенистый Салтан тоже хлюпал носом от счастья.
А потом? А потом ничего особенного. Несколько концертов на закрытых площадках, бабки, телки для Ринго – очень недолго длился праздник. Даже в Лондон не съездили. Битлы были игрушкой, которой Салтан не успел насладиться. Оказывается, он писал неплохие песни на английском. Хотел выпустить отдельной пластинкой. Как сейчас говорят, фейк. Типа, недавно обнаруженные студийные записи. Одну он посвятил своей жене Лидии, которую называл Линдой. Очень любил ее и детей. Странно, да? Почему не успел? А потому, что через полгода после того концерта его убили. Очередью из автомата.
Щукин пытался сделать телевизионное шоу, но публика к битлам отнеслась кисло. Зато голозадые девки пошли нарасхват. Щукин прочухал тренд и набрал, как он говорил, сисястых и губастых. А ребята расстались. Леннон вернулся в Питер. Маккартни примкнул к одному из фальшивых «Ласковых маев» и регулярно совершал чес по доверчивой глубинке. Разжирел до противности. Одного Харрисона, как я говорил, убили через неделю после первого концерта. Второй был старательным, но без надрыва. Вписался в одну известную группу, но в какую – не скажу. Сейчас тоже постарел. И ничего не рассказывает.
…выключила диктофон. Выключив, спохватилась и спросила, откуда эта байка. Мой собеседник вздохнул, вынул из кармана чехол. Достал круглые очки и надел на нос. И мне все стало ясно. 

Об авторе: Татьяна Фирстова – поэт, прозаик, публицист. Родилась в 1968 году в г. Барнауле Алтайского края. Проживает в Москве. Окончила Московский Архитектурный институт, кафедру теории и истории архитектуры. Член Московского союза литераторов, секция поэзии. Автор трех книг стихотворений и книги прозы «Голован и Безноженька». Публиковалась в журналах «Урал», «Story», «Байкал» и т.д.

Максим Привезенцев. Пыль. Рассказ

 

ПЫЛЬ

Рассказ

«Три миллиарда пылинок умещаются в одной ложке».

Родственники с других частей суши называли Пыль «Одна шестая».
Пыли не повезло с родиной. Сырой и холодный климат не позволял формироваться полноценному пыльному миру.
Вымерзание эндотоксинов – бактериальных продуктов гибели микроорганизмов – сразу отбрасывало «Одну шестую» в разряд третьесортной пыли из-за невозможности строить сложные структуры.
Люди, населяющие территорию родины, Пыль любили и спасали от вымирания.
Но все хорошее когда-то заканчивается. Беда пришла, откуда не ждали.
Для «Одной шестой» наступили тяжелые времена. Смутное беспокойство переросло в ясное понимание проблемы. С Пылью началась война. На вражеской передовой стояла армия добровольцев нового класса граждан – прислуга.
Пыль ненавидела добровольных рабов, уничтожающих маленькие и беззащитные частички шерсти, перхоти, фрагменты перьев, насекомых, волос и кожи, споры плесневых грибов, мономеры нейлона, кусочки ткани и бумаги. Прислуга отвечала «Одной шестой» взаимностью в стараниях закрепиться в «элитных» семьях. Остервенение, с которым прислуга боролась с Пылью, пугало.
Пыль не понимала, зачем нужно столько прислуги. Профессура, генералы, служащие высшего звена, интеллигенция, бизнесмены и содержанки – еще куда ни шло, но фельдшеры, менеджеры, прапорщики, железнодорожники и охранники вызывали недоумение. Пыль с ужасом наблюдала, как растет вражеская армия.
В пыльном отчете чиновника из Госстата «Одна шестая» прочла, что количество прислуги за год выросло с двух до четырех миллионов, и поняла, что медлить нельзя.
Пыль билась из угла в угол в поисках способа победы.
В бумагах загородного дома психиатрического светилы «Одной шестой» попался неожиданный текст.

«В течение дня человек вдыхает 6 миллиардов пылинок. Частицы пыли заряжены положительно. Если частицы целенаправленно во время вдоха будут стимулировать возбуждение нервных клеток в вентральном премаммилярном ядре (PMv) гипоталамуса мозга, возможен резкий скачок уровня агрессии, снижение страха и моральных порогов».

Часть слов Пыль не поняла, но доступ к тысячам книг, которые она покрывала, позволил разобраться и сформулировать план атаки – одновременно поднять уровень агрессии у прислуги и подтолкнуть к убийству «элиты». Общество лишится социальных связей и деградирует до хаоса и разрухи. Прислуга исчезнет в отсутствие работодателей.
Поглощая элементы таблицы Менделеева и отмершую органику, Пыль копила силы для победы. В новогоднюю ночь «Одна шестая» нанесла решающий удар.
Звук петард заглушал визги и крики, доносящиеся из каждого мало-мальски современного многоквартирного дома. В загородных поселках уцелели только те, кому посчастливилось уехать в праздники на другие территории.
Красный снег стал символом этой ужасной ночи.
Хаос наступил сразу и бесповоротно. Полиция и армия разбрелась в пьяном бесприказном вакууме. Телевидение и интернет молчали. Не осталось ведущих новостей и блогеров, способных сообщить уцелевшим людям о «прислужной резне». Бывшая прислуга вселялась в дома прежних хозяев. Каждый поселок объявлял о независимости.
«Одна шестая» праздновала победу демографическим взрывом. За пару месяцев Пыль поселилась даже в операционных и сборочных цехах Госнано.

***

…Весеннее солнце прогревало подоконник бывшего генеральского дома. Пыль сладко дремала. Безработная ныне прислуга шумела, обсуждая с понаехавшими родственниками декрет о независимости от соседней улицы, когда в дверь постучали.
На крыльце стояла дама лет тридцати со следами косметологического тюнинга. В руках леди сжимала клочок бумаги, похожий на объявление, которыми теперь пестрили заборы.
Пыль лениво прочла содержимое бумажки и побелела от ужаса.

«Робота в загородном доме нужьна прислуга. Требавание места рождения сталица образование высшей»

Об авторе: Максим Привезенцев – прозаик, поэт, российский общественный деятель, кандидат экономических наук, путешественник, режиссёр-документалист, автор научных работ и монографий. С 2011 года пишет книги о путешествиях на мотоцикле и собственной карьере. С 2013 по 2024 год вышли девять книг. Член «Русского географического общества». В 2013 году совершил кругосветное путешествие на мотоцикле, посетив 36 стран. В 2021 году принял участие в качестве соорганизатора в Третьей международной научно-практической конференции «Одушевленный ландшафт» в Суздале.

Алиса Рахматова. Серафима. Рассказ

 

СЕРАФИМА

Рассказ

Она спешит перейти дорогу, юркнуть в калитку в глухом кирпичном заборе и войти в этот родной уже мир тишины, прохладной тени и прозрачной холодной росы. Острый малахитовый лист чиркает по плечу, тому, которое выше другого, гладит горбик.

Сторожа там никогда нет – зеленая будочка закрыта наглухо, стекла темные, мутные.

У самого входа – ангел на светлом надгробии с печальным и совсем человеческим лицом. Серафиме кажется, что он смотрит на нее, и она на кладбище всегда чувствует его взгляд. Даже когда забредает далеко вглубь по слабо протоптанным тропинкам. Ей кажется, что он присматривает за ней, ей боязно и благодарно.

Фима идет к знакомым, просевшим в мягкую топкую землю оградкам, за которыми они – такие же, как она, никому не нужные.

Серафима подрезает траву, если она уже нагло тычется в голые сухие лодыжки, вырывает то там, то здесь сорняк. Медленно и аккуратно помещает его в белый, сплетенный из каких-то скользких полосок мешок, следит, чтобы земляные крошки не сыпались с клубней. Фима даже крапивы не боится. Крапивы бояться не надо – руки мылом намазать, тогда и за стебли можно браться, ничего не будет.

Она говорит с ними, мертвыми и позабытыми. Говорит почти всегда торопливо, будто боится, что не дослушают.

Сердце у Серафимы большое. В него вмещаются и мама, и солнце, и сверчки-паучки, и даже Танька почти целиком влезает. Только в последнее время Таньку тяжело любить.

Мама умерла полгода назад. Танька из Москвы перетащила все свое семейство – и мужа с его красным лицом, и детей. Непонятно зачем, на работу-то в Москву все равно ездят каждый день. В электричках. Они хотели продать мамину квартиру, со своей сложить там что-то и побольше купить, а Фиму к себе подселить. Только Серафима закрылась изнутри, грозилась, кричала, плакала, соседи прибежали, Таньку ругали, а Фима в замочную скважину смотрела и приплясывала тихонько. Танька – большая уже баба, а тут застыдилась вся, лицо красное. Поорала что-то и ушла. И Серафиму оставили в родной теплой квартирке, только в соседний подъезд все-таки перетащились. Купили двухкомнатную вроде (дверей – на двухкомнатную, Фима видела) и живут там вчетвером. А она им зачем – пятый угол? Таскали Фиму по каким-то кабинетам, чего-то решали, какое-то опекунство оформили. Серафиму не надо опекать, она и сама может о ком угодно позаботиться. О маме, например, смогла бы, если бы ее не забрали ангелы. Она их почти помнит. Только сощурилась на минуту, когда у кровати мамы сидела в ту ночь – и они промелькнули, белые с красными руками (на улице холодно было лететь, зима же была). А Танька наутро не поверила, только вздохнула: горе ты мое. Если Фима – горе, зачем она все время к ней таскается? Каждый день же, по два раза…

Носит ей еду. Фиме невкусно. Еда у Таньки сильно тяжелая, маслянистая. Она таким склизким валуном там, в животе, ворочается.

Таня иногда притаскивает свою толстую Аньку, но маму – никогда. Серафима помнит белую круглую урну с круглыми гладкими боками, такими, какие были и у мамы – так и хочется прижаться щекою… Но урна стоит у Тани дома и Серафима не видела ее с самых похорон.

Танька урну не отдает. Несправедливо это, мало было у них с Фимой времени. Танька и так у нее родилась раньше на пять лет. Пойдем, говорит, к нам, если хочешь. Посмотришь. Только не трогай – рассыпешь. А к ним идти Фиме не хочется – там шумно. Дети вроде не совсем маленькие уже, а орут все время, муж сидит – смотрит подозрительно… Телевизор громко работает. А мама – у них. Взять бы ту белую, гладкую урну у Таньки, стащить, зашить себе в живот, чтоб никто уже точно…

Серафима больше никуда не торопится. Так и ходит теперь на кладбище каждый день. Всех уже знает там.

В окне соседней многоэтажки трепыхалось на слабом горячем июльском ветру что-то черное, подвижное. Серафиме показалось: темный силуэт худого измучившегося человека. Присмотрелась, повернув голову так, чтобы можно было смотреть наверх из-под своего горба, и увидела черную водолазку, зачем-то вывешенную в окно.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………..

Одно надгробие появилось недавно. Черный, гладкий мраморный камень, а на нем надпись:

Не разлюбить,

Не позабыть,

Не заменить тебя нельзя.

Что-то было странное в этой надписи, что-то пугало. Ошибку Серафима не заметила. Живые, сами того не зная, отрицали ею власть смерти над ними, утверждали свое право жить дальше, свое право на быт, на то, чтобы быть частью быта. Утверждали свою непричастность миру усопших. Как будто бы оправдывали себя за то, что продолжают жить: вроде как не позабыть нельзя. Закон. Серафима сразу и поняла так, как было написано. Забеспокоилась. Как же так? Что же это за закон такой? Мама, а можно не забывать?..

Неподалеку стоял старый, заброшенный крест с густой зеленой щетиной, как домик – с крышей. Она напоминала Фиме наконечник стрелы.

Некоторые часто приходили – по выходным. Эти – хорошие. Не забывают. А иногда Фима видела кого-то в первый раз. Такие неловко оглядывались, стеснялись даже, наверное. Фима в их сторону цыкала громко и будто про себя осуждающе головой качала. Ее почему-то пугались всегда. Совести своей, наверное, пугались. Еще бы!

Вот у новой могилы часто стоят, она видела. Нестарые еще мужчина с женщиной. На фотографии – пухлощекий парень какой-то в водолазке. Сын их, наверное. Фима горбилась сильнее. Думала: чем я им не ребенок? Может, меня бы забрали?

Что же нет? Она его, пухлощекого парня, только лет на пять старше, кажется. Она легкая, сухая, как веточка. Ее бы и на руки брать можно, этого-то паренька – уж никак. Ни тогда, наверное, ни теперь.

У Серафимы лицо – как заколдованное яблочко. Смотрит в зеркало – справа будто старое, сморщенное, кожа вся в молочных трещинах, слева – черный острый глаз, птичий, подвижный и щечка совсем гладкая, даже розовая.

Осенью холодно уже, больше трех часов не просидишь. А подвижной работы становилось все меньше – земля подмерзала, даже сорняки не росли. Только опавшие листья пришлось с могил убирать, но и их уже почти не осталось. Фима куталась, качалась, сидела до последнего, пока не вспоминала, как мама ее ругала за то, что раздетая на балкон выскочила, и неслась домой погреться (хорошо – дом через дорогу, рядом), весело попискивая – вроде как мама погнала. Боялась, что простынет. Танька тогда узнает, куда она ходит, и запретит. Закроет ее, и все.

Серафима маленькая, смотрит снизу вверх на весь мир почти – спина выпрямиться мешает. Ей осталась только земля и то, что под ней. А мама – высоко. Душа – на небе, а тело – на двенадцатом этаже, у Таньки. А это неправильно. Они даже жили с мамой в Подмосковье. Люди, когда говорят про Подмосковье, сразу думают: от Москвы недалеко, рядом. А это не так понимать надо. Подмосковье – это под, внизу, в глубине. Где там Таньке понять. Она сюда даже переезжать не хотела, хотя тут у них и квартира побольше теперь. Серафима же и сама бы смогла, без них. Она и пенсию получает. Ну не ту пенсию, которую дают в старости – Серафима же не старая совсем, а ту, которую платят уже с детства. Просто за то, что ты есть, и есть вот такая. Мама говорила, что Фима особенная, поэтому ее и наградили сразу, как родилась. Она и Таньке в детстве это говорила все время. А Танька и тогда понимать не хотела, и сейчас не вкурила еще.

Эти – целой семьей лежат. Все рядом. Вот если бы Танька отдала маму и дала здесь оставить, то Серафима бы возле нее могла остаться когда-нибудь… А потом бы и сама Танька приползла. Ее бы пустили, конечно, но пусть ляжет подальше, у оградки. Они с мамой и так уж пожили вместе, без Серафимы совсем, пока она не родилась.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………..

Иногда ворона картаво выкрикивала протяжное «Карррр», что-то еще мусолила в клюве – какие-то звуки, подтягивая к небу эхо последних. Мама объясняла когда-то: «У вороновых речевой аппарат самый близкий к человеческому».

Что она говорит? Слишком веселая, слишком шумная птица. Зачем она здесь? Фима привычно кричала ей: «Ладно, ладно уже, перестань!», и наверное, привыкла уже. Если подумать, звуки тут все – нужные. С ними спокойно.

Но однажды совсем чужой, страшный раздался.

Фима сидела у высокого надгробья, когда расслышала высокий и острый мявк. Оглянулась: кот. Черно-белый, грязный. Пронзительно кричит, плачет, бежит. Морда у него была страшная, жалостная, беспокойная. Словно нес он что-то лютое, бежал от голода, боли и несчастья, но тщетно, потому как ими был уже заражен, и даже наевшись бы не успокоился. Фима вскочила.

Кот сначала метнулся прочь от громкого шелеста пакета и шороха, а потом побежал прямо на Серафиму, непрерывно крича. Громко и голодно. Она торопливо и испуганно пятилась, сошла с узенькой асфальтовой дорожки и угодила в мокрую траву. Оглядывалась, вертелась, уперлась крестцом в оградку – тупик, некуда. Кот бежал, заполняя тихий хрустальный воздух плачем, нуждой и одиночеством. Серафима зажмурилась: «Тихо-тихо-тихо, сейчас» – проскользнула мимо кота, ткнула пальцем в бутерброд, оставленный кем-то у надгробья, выкрикнула: «Вот!» и побежала к выходу, испуганно оглядываясь. Кот метнулся за ней. Фима завизжала, размахивая случайной подобранной палкой и громко беспомощно хныча, понеслась прочь. Кот тут же развернулся, нашел бутерброд и ворча начал грызть его.

Дома Серафима плакала и отирала обе половины лица ладошками. На улице холодно, как он там проживет, такой страшный, голодный? Может, возьмет кто?.. Но вот кто? Кто захочет забрать такую боль к себе в дом? Он всегда уже будет кричать ночью, никогда не уснет.

Серафима хваталась за вещи, металась по комнате.

Дома светится медовая груша лампы и густо пахнет теплым и сытным. У Серафимы все лежит по местам – тряпочки, ложечки, пуговки… Мама любила, чтобы чисто и тихо. Поэтому она, наверное, с ней жила, не с Таней.

Ночью снился ей. Снилось, что был сытый. Стоял тихо у могильного пригорка. Присмотрелась – а могила вся разрыта, а лапы его в земле и в пасти что-то пережевывается. Знала – если заглянет в эту яму, увидит прогрызенный гроб и разграбленное тело с выеденными внутренностями.

Во сне металась с мыслью: это ж у меня он внутри все выел…

…………………………………………………………………………………………………………………………………………..

Несколько дней Серафима не выходила на улицу. Лежала на мамином диванчике, не разбирая его, все в одном и том же платье и косынке. Все снаружи казалось теперь незнакомым, враждебным. Чужим. Таня стала смотреть подозрительно, куда-то вечно пыталась ее тащить – в магазин или к врачу. Ей и самой непонятно было, куда Фиме нужно. Строго спросила как-то, когда она мылась в последний раз. Фима даже кричать на нее не стала. Раньше бы выгнала за то, что нос сует в ее личное, а теперь смотрела только спокойно. «Давай помоем тебя?..» – нетвердо проговорила сестра. Фима почему-то вдруг кивнула, послушно полезла в ванну и сидела, совсем кроткая, бледная в пенной теплой воде, пока Таня осторожно намыливала ей голову и промывала, поглаживая ее стриженый затылок. «Ну все, вставай, Афродита» – распахнула перед Фимой полотенце.

Фима попросила мамину ночную рубашку.

– Да ты в ней утонешь! Прям хочешь? Ну ладно, давай.

Тане нужно идти, укладывать своих детей, она уже торопится, хотя старается не подавать вид. «Все, иди, я спать буду» – говорит ей Фима и ложится на диван, в свежее белье – Таня постелила, пока она тихо разглядывала себя в маминых оборках в зеркале.

Фима, лежа в постели, видит, как уставший, ссутуленный ангел проходит через комнату. Выходит в холод, за темные стекла – на балкон. Серафима смотрит ему вслед, замирает.

Таня целует ее в лоб, совсем растерявшись от покорности Фимы. Думает: «Надо к врачу ее все-таки завтра…» Серафима вдруг шепчет:

– Танька, только не надо меня сразу в землю. Я с мамой хочу…

– Что? – глухо переспросила Татьяна.

– Сразу в землю одну не надо. Сожги и к ней меня ссыпь… А потом уже зарой нас и все. Только зарой все-таки потом. Ладно?

Таня оцепенело кивнула. Помолчала. Потом вдруг сказала тревожно:

– Давай-ка я к тебе ночевать сегодня приду. Только домой зайду ненадолго. Возьму кое-что? Давай?

Фима кивнула. Иди уже, уходи. Он там сидит на балконе, ждет ее.

Таня ушла.

Фима тихо подошла к балконной двери. Ступать было так легко, будто она совсем потеряла вес, стала полой. За окном пронеслись несколько голубых снежинок и исчезли в темном воздухе.

Ангел сидел на табурете, сгорбившись, и курил, устало щурясь сквозь дым. У ангела длинный острый ноготь на мизинце – желтоватая корона на смуглом кривом пальце.

Серафима подошла к окну. Крепкое синее стекло отдавало холодом и чистотой. Оглянулась. Он кивнул и все с тем же выражением лица погасил окурок о стену.

Она поднялась на стул, на узенький подоконник, на цыпочки. Синий свет полыхнул в подмерзшем отражении.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………..

Однажды Серафима подумала: чем пахнут кладбищенские цветы? Растут здесь сами по себе… Прижалась носом к мраморно-белому мокрому отростку – ничего. Ничем не пахнут. Как искусственные. Ничем от мертвых, оставленных здесь родственниками, не отличаются. И что-то тогда в душе у Серафимы разровнялось.

Об авторе: Алиса Рахматова родилась в 1990 году. Окончила факультет филологии и журналистики Кемеровского государственного университета. В 2019 году в Российском государственном гуманитарном университете защитила кандидатскую диссертацию. Публиковалась в журналах «Лиterraтура», «Крещатик», «Дегуста», «Москва», «Перископ Волга» и др. Автор книги рассказов «Состояния» (Москва: «Стеклограф», 2023).

Мила Борн. Марьяж. Рассказ

 

МАРЬЯЖ

Рассказ

Случай забросил их на окраину Москвы – у самой границы леса, где город шаг за шагом пытался откусить у природы пространство под застройку однообразных пятиэтажек, выраставших, как древние менгиры, неровным, уродливым частоколом. Там, на границе с Лосиноостровским парком, словно и не было никакой Москвы. Хозяйка, женщина с желтым, растянутым лицом и в синем трикотажном костюме, отдала им с легкостью ключи от однокомнатной квартиры и на обрывке газеты нацарапала адрес. И когда они добрались наконец до нужного места, стало понятно, почему хозяйка не поехала проводить и показать все прелести своего клоповника. В те места вообще никто не хотел ехать, даже за копейки. Там обитали разве что местные, вросшие в это странноприимное место родовыми корнями, да какие-нибудь несостоявшиеся покорители Москвы, которые никак не могли теперь вернуться домой после проваленных экзаменов в университете.
В квартире на последнем пятом этаже было и холодно, и пусто. Воняло грязным и старым телом. Голые стены, ободранные обои, на кухне – засаленная клеенка в бурых разводах. Из подъезда сильно тянуло кошками. Денис и Аля спали на драном матрасе с желтыми разводами и подпалинами от сигарет, брошенном прямо на полу. Укрывались своими куртками и пледом, который Аля привезла с собой из дома. Согревались кухонным газом от всех четырех конфорок. С соседями старались не встречаться. Времена были мутные – без прописки могли вышвырнуть в любой момент и отправить домой, по адресу. А там, помимо всех бед, маячил военкомат. Они бегали в единственный в районе продмаг, где на пустых прилавках скучали пачки маргарина и банки с морской капустой. Иногда удавалось достать подсолнечное масло – желтое, мутное, с белым осадком на дне. И тогда они устраивали праздник. Поджаривали на нем куски хлеба, а потом пили чай с хрустящими гренками, представляя, что сидят они где-нибудь в университетской столовой, где пахнет котлетами и компотом.
Звонить домой ездили тоже украдкой – раз в неделю на центральный телеграф. Своим говорили, что живут в студенческом общежитии, втягиваются в учебные будни, экономят, но стипендии все равно не хватает. Просили прислать им денег еще. Родители собирали посылки – яблоки с дачи, банки с вареньем. Мать Али иногда подбрасывала им сгущенку – отцу вместо зарплаты давали на заводе. С этой сгущенкой Денис с Алей варили кашу. В целом растягивали, как могли. И пока по центру Москвы ездили танки, здесь, на отшибе, можно было отсидеться и переждать неудачный год.
Лосиный остров жил по своим законам. Здесь все было как-то несвоевременно – опаздывало, словно время, не доезжая до окраин, застревало где-то на полпути. Время измерялось не часами, а редкими гудками далеких, за парком, электричек и интервалами между рейсовыми автобусами, увозящими местных к конечной станции метро. Во дворах ветхие, плохо одетые старушки кормили кошек и голубей, одиноко слонялись подростки и алкоголики в старых детских колясках вывозили стеклотару в пункт приемки, который на весь район был один. Проходы между домами напоминали запутанный лабиринт, в котором чужому легко было затеряться. На горизонте между небом и могучими кронами парка ветер трепал обрывки рваных облаков и скрипел никому не нужными во дворах качелями, которые тяжко всхлипывали, как корабельные снасти.
Этих двоих, проваливших вступительные экзамены, занесло сюда словно после сокрушительного кораблекрушения, выбросившего в это странное место по воле рока. Теперь им нужно было дожидаться целый год, чтобы пытаться заново поступить в университет и как-то скрыть от родителей свою ложь. За танками они наблюдали по черно-белому телику, который достался им вместе с однокомнатным клоповником. Экран дергался и рябил, превращая исторические кадры в какой-то потусторонний морок, к которому они были совсем непричастны. Иногда отправлялись гулять. Но, чтобы не мелькать на глазах у соседей, уходили в парк. И там, среди деревьев и тишины, им начинало казаться, что ничего вокруг как будто и нет. Требуется только запастись терпением и подождать.
Терпение было. Времени до грядущего лета – тоже. Поэтому они не спешили. К осени решили искать себе подработку. Денис сговорился разгружать ночные вагоны на Сортировочной. Домой возвращался под утро и, не раздеваясь, валился на матрас. Аля занималась расшифровкой лекций по объявлениям уже состоявшихся студентов. Днем оба готовились к новым вступительным экзаменам. А если становилось совсем тоскливо, пили чай со сгущенкой или снова шли гулять в парк. Там ими были изучены все тропинки и все собаки, которых выгуливали по вечерам, когда парк становился лесом. Тусклые фонари на границе с городом едва дорастали до первых деревьев, превращая их в таинственные силуэты, а сам парк – в загадочный чертог. Его тропинки, сплетавшиеся в узоры, которые не могли распутать даже местные старожилы, манили, но как будто вели в никуда. Парк наваливался на человеческие жилища и полз между домами черными щупальцами теней. И вот тогда начинало казаться, что из его чащи кто-то огромный и страшный смотрит на засыпающий, беспомощный город. Смотрит, выбирая себе раз за разом новую жертву. Узловатые ветви деревьев, как иссохшие пальцы старух, тянулись к шлакоблочным пятиэтажкам. Местные говорили, что парк огромен. Больше него не существует во всей Москве. И там, в его глубине, где почти не ступала нога человека, грибники не раз натыкались на настоящие болота, откуда в тихие, безветренные дни слышалось то ли глухое, тягучее бульканье, то ли сдавленные голоса людей. Но многие говорили, что это никакие не люди, а хозяин топи, якобы обитавший на Лосином острове со времен, когда Московия была еще окружена густым и непроходимым лесом. Заманивал, мол, он одиноких путников странным, похожим на фонари, мерцающим светом. И тот, кто следовал за ним, не возвращался уже никогда. Местные, конечно, смеялись над этими байками. Особенно молодежь. Кто бы мог поверить в такие пугалки! Однако люди все равно не сильно углублялись в лосиноостровский парк. Ограничивались прогулками там, где стояли еще скамейки, а тропинки были посыпаны строительным щебнем. Ходили только готы да новые язычники, которые искали острых ощущений. Вот они-то и натыкались на следы – человеческие, переходящие, как они рассказывали, в отпечатки копыт. Утром из леса приползал туман – молочный, густой, как простокваша. Укутывал дома белой ватой. И все это было похоже на то, что хрущевки плывут по бесконечной реке, а их балконы – маленькие причалы, к которым вот-вот и пристанет какая-нибудь призрачная лодка, выплывшая из темной чащи.
В конце осени по району распространился слух, что в лосиноостровском парке кто-то промышляет – выбирается по вечерам и срывает с одиноких прохожих шапки. Но не всякие, а только меховые. Заходил якобы и в жилой район, выискивал жертвы, а потом утаскивал за собою в парк и там бросал задушенными. Слух подтвердила милиция. В осенней, уже лежалой листве Лосиноостровского парка стали находить мертвых. В основном женщин. Сбившийся с ног участковый развешивал на подъездах листовки со страшными фотоснимками задушенных и призывал население быть бдительными. Ходил по квартирам с проверкой паспортов. Но Денис с Алей участковому не открывали. Тихо ждали, пока уйдет.
На их этаже была еще квартира – напротив, в которой жил здоровенный, мясной мужик. Имени его не помнил никто. Соседи звали просто – Ильич. Было мужику за сорок. В восьмидесятые он вернулся откуда-то с юга – черный от загара, в драном тельнике, с медалью, которую никому не показывал. На работу Ильич не ходил. Сидел дома или околачивался по району. Квартиру свою запирал на полных два оборота. Не доверял никому. Вместе с ним жила мать – безмолвная, сухонькая старушка с почерневшими зубами и мелкими, почти бесцветными глазками цвета синевы.
Денис с Алей узнали о соседе в первый же день своего новоселья. Окно их однушки выходило прямо на детскую площадку, где стоял на двух бетонных тумбах, вкопанных в землю, как идол, оцинкованный стол. Там Ильич держал двор. Вокруг его могучей, всегда угрюмой фигуры теснилось местное старичье – потасканные советской жизнью пенсионеры в выцветших одежонках с карманами, набитыми «Беломором». Они, как малые дети, громоздились возле Ильича и с трепетом следили за движениями его рук, тасующих за столом засаленную колоду атласных карт.
Ильич играл в карты честно. Никого не разорял. Уважал стариковские деньги. Хорошо поставленным голосом объявлял ставки. И во всем этом была какая-то основательная, почти ритуальная правильность. Оживленная игра шла дни напролет. Иногда к играющим подсаживался и участковый, чтобы передохнуть и переброситься слухами о разыскиваемом душителе. Но что было взять со стариков? Они либо спали по своим квартирам, либо дымили во дворе дешевым табаком над атласными. Им не грозило ни быть удавленными, ни лишиться меховых шапок.
Эту крепко сколоченную команду способен был разогнать только дождь. И когда небо над лосиноостровской окраиной начинало наливаться свинцом, старики, кряхтя и хватаясь за поясницы, ковыляли под козырьки подъездов. Ильич тоже уходил в свою берлогу. Словно оскорбленный самой природой, он поднимался на свой пятый этаж, чтобы пить, потому что другого занятия у него не было. В такие дни во дворе становилось пусто и тревожно.
Старики умели определять состояние Ильича. Пока он терзал свою разбитую семиструнку или, высунувшись в форточку, выкрикивал проклятья затянувшейся непогоде, можно было не беспокоиться. Но когда совсем замолкал, шли спасать. Топтались на площадке пятого этажа, шушукались. Потом, кто посмелее, шел к Ильичу парламентером. После долгих и странных переговоров через закрытую дверь сердце Ильича немного смягчалось. И его, опухшего и всклокоченного, выводили снова во двор. На ярком свету он останавливался, щурился и шумно вздыхал. Потом, как фокусник из рукава, доставал свою карточную колоду. И все возвращалось на свои круги. Старики облегченно выдыхали, благодушно щерились своими беззубыми ртами, рассаживались вокруг Ильича. И пока где-то там, за границей этого упорядоченного мира, ходили демонстрации и ездили танки, здесь протекала совсем другая, окраинная жизнь – медленная, основательная, в которой Ильич вместе со своими стариками казался чем-то вроде хранителя во всеобщем смятении постоянства, его оси.
К январю лосиноостровской маньяк совсем разошелся. Никто не мог объяснить, почему. Страх стать его очередной жертвой так разлился в местных жителях, что меховые шапки попрятали и сменили их на простые вязаные. Никто лишний раз не высовывался из дома. Редкие прохожие торопились от дома к дому, перебегали от подъездов к автобусной остановке. Стол на детской площадке завалило снегом. Старики спали по своим углам. И только один Ильич маялся, как дикий зверь. Соседи с тревогой наблюдали за ним, когда, выйдя на свой балкон, он вдруг перегибался через его перила, то ли желая что-то получше рассмотреть внизу, то ли взлететь, широко расставив свои большие, сильные руки. И так замирал. А потом, словно передумав улетать, выпрямлялся, успокаивался, закуривал. И так, стряхивая пепел с папирос, он швырял окурки сверху вниз в наваленные дворниками сугробы. Окурки летели один за другим, прожигая в снегу аккуратные черные лунки, которые были похожи на маленькие звериные глазки, которыми сугробы пялились на опустевший двор.
Иногда Ильич выходил на улицу. Остановившись перед подъездом, с цинковым мусорным ведром, он застывал, вглядываясь в очертания детской площадки. И так стоял – долго, словно пытаясь разглядеть следы ушедшего лета в равнодушном и белом безмолвии зимы. Местные жалели Ильича – тихо, украдкой – так, как жалеют ненароком подстреленного зверя. Справляться о том, как он обходится без своих стариков, наведывался участковый. Долго вдавливал кнопку в пластмассовую лунку дверного звонка, терпеливо ждал на площадке, потом жал снова и снова, пока Ильич не отзывался наконец из глубины своей берлоги хриплым стоном. Дверь, как всегда, не открывал. И участковый, пытаясь до него докричаться, так и уходил, охрипший и не узнавший ничего. Особенно трудно было с Ильичом, когда кто-то из его стариковской команды умирал. Новость эту от Ильича прятали, как прячут от ребенка смерть любимой собаки. Знавшие его люди качали головами: мол, не надо ему знать, у человека и так камень на сердце.
Но больше других его жалела мать. Безмолвная, как тень, почти незаметная старушка с легким пушком на почти осыпавшейся голове, она традиционно на исходе зимы отправляла Ильича в ЛТП. Но делала это не по злобе, а от отчаяния, надеясь, что, может, хотя бы там из него смогут вытравить эту мучительную карточную страсть. И всякий раз, когда за Ильичом приезжала белая «буханка» и увозила его куда-то за город, мать садилась у окна – неподвижная, прямая – и ждала его возвращения домой.
Ильич возвращался. Как правило, по весне – отъевшийся, отоспавшийся, заведенный. И тут начиналось. Мать металась по их крошечной, тесной квартирке с воплями «смертушка моя!», а Ильич, яростно выковыривая ее из углов, тащил на кухню. В подъезде давным-давно знали, что делает Ильич со своей матерью. Он методично обматывал старуху скотчем и привязывал к батарее. Называлась эта процедура «пыткой газом». Собравшись под окнами, откуда неслись вопли и матерная ругань, соседи тревожно перешептывались. Кто-то убегал за участковым. Но люди понимали, откуда у Ильича такая суровость к матери. Это было отчаянное желание докопаться до правды. Он хотел узнать только правду. Ставил своей матери вопросы – прямые, как выстрелы. А она молчала, потому что ответа у нее не было никогда. И тогда Ильич включал газ.
Денис и Аля тоже знали о «пытках газом». Приложив ухо к смежной с квартирой Ильича стене, они клялись себе, что еще чуть-чуть и съедут наконец из этого сумасшедшего дома. Однако пытка под утро заканчивалась. Истрепавшийся криком Ильич уходил спать, а мать, переведя дух, принималась покорно греметь кастрюльками в молчаливом своем согласии с бунтом сына. Она хорошо понимала, что иначе он просто не мог.
Весна принесла с собой долгожданное таяние снега на детской площадке и облегчение соседей от неспокойного Ильича. Люди с радостью стали избавляться от тяжелых зимних одежд, расстегиваясь на все пуговицы и чаще выбираясь под щедрое солнце. О душителе в парке почти перестали говорить. То ли привыкли, то ли и он вместе со всеми устал от долго выматывавшей зимы. Суета и радость снова вернулись во дворы. И вот однажды – то ли накануне марта, то ли в его первое воскресенье – местные старики стали шумно стекаться во двор. Нацепили на свои драные пальто и куртки старенькие ордена и медальки. Кто-то достал из нафталина парадный китель с потертыми погонами. Кто-то завернул с собой в газету бутерброды или прихватил подмышку термос с чем-то горячим. Ильич, завидев свою команду в сборе, не поверил глазам. Побежал одеваться, но в спешке никак не попадал в рукава и штанины. Бросив, отыскал в прошлогодних карманах стертую на углах колоду атласных и ринулся по лестнице вниз. Но когда разгоряченный, в одном своем вечном тельнике, вырвался наконец на воздух, в еще не растаявший снег двора, стариков уже не было. Ни одного. Сердобольная дворничиха показала варежкой в сторону автобусной остановки. Ильич побежал туда. Увидел, как старичье шумно грузится в рейсовый автобус. Кто-то увидел его, окликнул:
– Давай тоже! Там наши на митинг собираются. Против этих… как их там…
Но Ильич, поначалу растерявшийся, мотнул головой. В городе у него давно не было никаких «наших». Всех своих у него убило еще в восьмидесятые. Своими он считал теперь разве что местных стариков. Но теперь, когда они садились в этот автобус, он не чувствовал, что должен ехать с ними.
Ильич переложил колоду своих атласных из одного кармана штанов в другой, молча развернулся и пошел обратно во двор. Загребая сапогами лежалый снег, он уселся на скамейку перед своим подъездом. Вокруг него, тут и там, из снега выпархивали маленькие, как черные точки, галки, переругивались друг с другом. Хлопало крыльями кем-то развешенное через весь двор постельное белье в мелкий, застиранный цветочек. Без стариков двор казался осиротевшим. Из чьей-то открытой форточки было слышно, как по телевизору транслируют «Лебединое озеро».
В очереди на приемку стеклотары он услышал, что митинг, на который уехали его старики, ОМОН разгонял дубинками. Старики пытались прорваться к телецентру, размахивая красными флагами и звеня медальками. Но флаги вырывали из рук и били, били. Кто-то бежал, кто-то падал. Лосиноостровского, что был в кителе, даже показали в вечерних новостях. Но только потому, что с инфарктом его увезла скорая прямо из метро, куда он убежал от ОМОНа. Сказали, что в больнице, не приходя в сознание, он умер. Соседи говорили, что китель из больницы потом отдали – то ли сыну, то ли дочери. Но точно не знал никто. Может, никто ничего и не забирал, не желая ввязываться с эту историю. Как бы там ни было, старика хоронили в гражданском. Это видели все. Других, кто оказался на митинге, развезли по травмпунктам. Кто руку сломал, кто ребра – не разберешь. Но Ильич ухватил это краем уха. Радио он не слушал, телевизор не смотрел. У него давно не было телевизора.
Аля отошла от окна. Ей тоже было жаль Ильича, молчаливо сидевшего на скамейке у подъезда. Но еще больше ей было жаль себя. И Дениса. До вступительных оставалась еще целая весна и начало лета. Ждать и ждать. А потом, если повезет, если получат общежитие – можно будет наконец убраться отсюда, с этой окраины, застрявшей как будто во времени со всеми своими стариками, дворниками и маньяками, можно будет выбросить из памяти весь этот ненавистный год с его нищетой и бесконечной унизительной ложью. Мучаясь этой мыслью, она вернулась к Денису и легла рядом с ним на прожженный матрас. Ей казалось, он еще спит. Обняла его сзади и, ничего больше не придумав, тоже закрыла глаза. И вот тогда, именно тогда, в этот пустой и обещавший стать таким же бессмысленным, как и другие, день в дверь их квартиры настойчиво позвонили.
Они подняли головы одновременно. Переглянулись. Кто это мог там быть? Опять участковый? Но в воскресенье участковый по квартирам не ходит. Тогда кто? Торопливо закутавшись в плед, Аля неслышно пошла в прихожую. Дотянувшись до дверного глазка, прищурилась и посмотрела. Из серой мути подъезда проступило знакомое полосатое пятно. Сердце Али остановилось.
– Открывай! – сказал спокойно и уверенно голос за дверью, как будто твердо знал, что в квартире хоть кто-то, но есть. – Иначе вынесу дверь.
Она подышала, пытаясь успокоиться. Хотела вернуться к Денису, в комнату. Но тот уже сумасшедше махал ей руками, пытаясь дать понять, что его, как всегда, дома нет. Она выдохнула и обреченно отодвинула щеколду.
В дверях стоял Ильич – растрепанный и без куртки. Он с любопытством посмотрел.
– Старшой дома?
Она судорожно сглотнула. Как, как он узнал об их тихом, тайном проживании в квартире?! Голос Ильича, каким она знала его, когда тот объявлял во дворе карточные ставки, оказался теперь каким-то другим – усталым и надтреснутым. Она помотала головой, не в силах выдавить из себя ни слова. В неясном свете подъезда было видно, как Ильич задумчиво пожевал папиросу и посмотрел внимательнее – через Алю, вглубь квартиры. Значит, не поверил ей. Повисла пауза. И в этой паузе чувствовалось что-то важное – будто какая-то необыкновенная мысль, которую сосед, прежде чем принести сюда, долго вынашивал в себе.
Наконец он сокрушенно вздохнул и мотнул головой в сторону своей квартиры.
– Эт самое… — он почесал бок. – Как старшой вернется, эт самое… – он еще раз бросил взгляд через Алю, в глубину комнаты. – Пусть заглянет ко мне.
Она судорожно кивнула и поспешно захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось как бешеное.
Что и говорить, ни в этот день, ни на следующий Денис к Ильичу, конечно, не пошел. Вместе с Алей они сидели и обреченно ждали, когда внезапно разоблачивший их сосед вернется сам. В медленно оседавших сумерках дня их убежище впервые показалось им обесцененным и ненадежным.
За стеной у Ильича было тихо. Никто в этот раз не скандалил и не драл гитару. Они сидели в темноте, на своем жалком, с разводами матрасе и растерянно смотрели друг на друга. За окном, словно перепутав акты пьесы, снова затеялся снег. Было слышно, как далеко-далеко, в городе, истошно завопила сирена. За ней зачем-то другая. Потом еще и еще. Аля нервно встала и подошла к окну. Выглянула. Опять что-то там случилось?
И тут в их дверь позвонили снова. Они вскочили – одновременно, как по команде. Определенно это снова пришел Ильич. Денис, нервно двигая скулами, натянул джинсы и пошел открывать. Аля осталась в комнате. Прислушалась. Но не было ничего пугающего. Из прихожей доносилось мирное бормотание. Денис даже рассмеялся пару раз. Потом опять стало тихо. В ее голове снова возникла ветхая, тихая мать Ильича, голосившая: «смертушка моя». Внутри нее заметалось. Что этому странному соседу от нас нужно? Зачем он ввалился в квартиру? Чего он хочет? Теперь и участковому расскажет про нас. Ей хотелось плакать. Накинув кофту, она поднялась и замерла посреди комнаты. Снаружи, в желтом фонарном свете, снег падал все сильнее, превращаясь из мелкой, барабанившей по карнизу крупы в крупные, мягкие хлопья.
И тут в комнату заглянул Денис – какой-то странно смущенный и раскрасневшийся.
– Тут вот какое дело, – начал он, переминаясь с ноги на ногу в дверном проеме. – Наш сосед…
– Что – наш сосед?
Он снова неловко рассмеялся – как там, в прихожей.
– Да нет, нет, ты не переживай, ничего такого. Просто там наш сосед…
– Да что? Говори уже!
Аля начала терять терпение.
Денис прикрыл за собой дверь и добавил шепотом:
– В общем, ты вот что… Ты одевайся и приходи на кухню!
– Зачем еще?
Аля отступила назад.
– Ну так… – он не нашелся, как объяснить. – Очень прошу тебя: просто приходи.
И вышел из комнаты.
Она посмотрела на часы: начало первого ночи. Очень хотелось спать. Или она просто искала причину? Сердито надвинув тапки, пошла на кухню.
На кухне, как гвоздь программы, восседал на табурете Ильич. Над ним помаргивала лампочка на витом шнуре. Обеденный стол был уже выдвинут на середину комнаты. И на нем, словно жертвенный дар, лежала довольно большая сухая рыбина, укутанная заботливо в газету. Рядом с ней возвышалась пачка немилосердно истрепанных атласных карт.
– А-а-а-а-а-а-а-а-а! – заликовал он, увидев сонную Алю. – Вот и чернобровая к нам пожаловала!
Она успела удивиться. Никто и никогда еще не называл ее так. Денис, сидевший перед Ильичом спиной к выходу, коротко, нервно обернулся к ней, беспомощно изобразив улыбку. Аля присела рядом с ним. Тревожно посмотрела на непрошенного ночного гостя. По его сияющему виду нельзя было сказать, что он пришел сдать их соседям или участковому. Но совершенно точно он за ними следил – приглядывался к своим тайным соседям. И теперь… А что теперь? Чего им бояться теперь? Аля совсем не понимала.
Но в этот самый момент произошло необъяснимое. Их маленькая, облезлая кухня – то ли от того, что за окном щедро крошило снегом, то ли от того, что в их убежище – она коротко и внезапно подумала, что в этом их дворе появился самый первый гость – наполнилась вдруг мягким уютом.
– В общем, ребятки, так, – прокашлялся Ильич. – Для начала рассказываю условия игры!
Денис с Алей разом выдохнули. Причина визита легла колодой на стол.
Ильич, как искусный фокусник, перебросил из руки в руку карты. Они, будто бы вопреки всем законам природы, друг за другом взлетели в воздух, самостоятельно там перевернулись веером и опять собрались, послушно возвратившись в огромную ладонь Ильича. Словно дети в цирке, Аля с Денисом уставились на колоду.
– В это можно играть в любом составе, – он подчеркнул паузой важность «этого», –но… – испытующе щелкнул колодой, – лучше всего играть втроем!
– Втроем? – глупо уточнил Денис и переглянулся с Алей.
Ильич не стал разъяснять очевидного для него.
– Вам понравится,– успокоил. – Называется «Марьяж».
Аля поморщила лоб.
– Это что-то с французского?
Ильич посмотрел на нее с удивлением, будто бы Аля ляпнула несусветную чушь. Она осеклась.
– Тут главное, – продолжил неторопливо, с наслаждением, как охотник, забирая ситуацию в свои руки, Ильич, – взять прикуп, лучше всего пиковый. Это значит, что счастье улыбнулось только тебе. А все остальные – в пролете.
Он искренне и даже как-то по-доброму рассмеялся. Аля вспомнила почему-то снова про пытку газом. Но тут же прогнала это воспоминание. Что-то необъяснимое уже происходило здесь, посреди их маленькой, жалкой кухни. Ильич, еще вчера казавшийся ей соседом-монстром, сумевшим подмять под себя весь двор, казался теперь таким безобидным и простым. И было в его внезапном визите что-то обыкновенное, будничное, как будто восстанавливающее важную связь между совершенно не подходящими друг другу людьми.
Ильич терпеливо объяснял правила игры. Принесенная гостем рыба крошилась на газете. На плите закипал чайник. Але даже показалось, что она начинает согреваться – и в этой чужой квартире, и этом задыхающемся от ярости городе. Она еще не подозревала, что в этот самый момент их уединенная тайная жизнь на задворках города закончилась, планы на будущее отменились, а мир сузился до одного странного, но довольно быстро запомнившегося слова «Марьяж».
Ильич стал приходить каждый вечер. Как по расписанию. Всегда с каким-то гостинцем. Сначала носил сушеную рыбу – в старых газетах, по одной. Потом, когда стало понятно, что на ночь игры рыбы не хватает, начал таскать целыми связками. Откуда он брал это в тот голодный год, Денис с Алей так и не поняли. Но его щедрость казалась бездонной, как и его карточная страсть. В конце концов он явился однажды с чем-то белесо-мутным, налитым в эмалированный молочный бидончик, и с гордостью данайца поставил на кухонный стол. Пить это полагалось, заверил он, тоже на троих. От пойла шибало то ли уксусом, то ли ацетоном. Было непонятно. К тому же в квартире была только одна кружка, да и то истерзанная, с отбитой ручкой. Поэтому пить они стали по очереди, закусывая сухой рыбой Ильича.
Мало-помалу в их госте стали обнаруживаться приятные черты. Ильич был деловит и даже сговорчив, прислушивался к мнению других и всегда внимательно, как дикий зверь, прислушивался ко всего второстепенному и как будто случайно сказанному или сделанному. Он был одновременно и частью группы, и как будто над ней. Он и притягивал, и владел. Было непонятно, что это у него за способность, но она заставляла доверять Ильичу во всем.
Игра затягивала, как водоворот. Через пару недель они уже не могли представить себе вечер без разыгранной партии и громкого голоса Ильича, объявляющего очередную ставку. Они засиживались до самого утра. А иногда игра заставляла Ильича задержаться на их кухне и до обеда, пока все трое, упившиеся пойлом из бидончика, начинали заваливаться друг на друга. Но и тогда расходиться не хотелось. Ведь обнаружилось, что игра требует не просто участия троих игроков – она нуждается в настоящем испытанном братстве. Поэтому они уже не просто играли – они вершили какое-то сакральное действо, служили неведомому культу, где Ильич казался им верховным жрецом. Перед воспаленными от постоянного недосыпа глазами игроков плясали «рубашки» атласных. И казалось, попытайся кто-нибудь вырваться из охватившего их наваждения, произойдет что-то страшное.
Было заброшено все – и переподготовка к экзаменам, и подработки, и переговоры с родителями, и даже встречи с хозяйкой, которая раз в месяц ждала денег за свою однушку. Силы оставались только на то, чтобы хоть немного поспать между визитами Ильича и сбегать в магазин за едой. Голос Ильича гремел под потолком съемной кухни. Он трубил победу, как боевой слон, а в перерывах между партиями бесцеремонно лез в холодильник, роняя на ходу тарелки и банки. И когда Але, куда лучше Дениса набившей руку в премудрой карточной игре, удавалось провести особенно хитрую комбинацию, разгоряченный, пьяный Ильич хватал ее, заключая в свои медвежьи объятия, и горланил изо всех сил:
– Чернобровая-я-я-я-я-я! – и хохотал, разевая во всю ширь свой огромный рот. – Голова-а-а-а-астая, бля!
Она видела, как у придавленного этим хохотом Дениса начинали нервно подрагивать редкие белесые ресницы. Ей было жаль, что у него ничего не получается в карточной игре. Но молчала, потому что втайне гордилась тем, что у нее самой получается.
Их ночные посиделки медленно превращались в настоящее бедствие. Карточная чума, против которой не действовало уже ничего, владела всеми троими. Ильич горячился, с треском разламывая хребты принесенных им рыб, хватал игроков за руки, впивался мутным, бессонным взглядом в глаза Дениса.
– Ты паца-а-а-а-ан, паца-а-а-ан, бля! Не чуешь карту!
Он рассыпался смехом, как сухое дерево под топором, и его тяжелая, крепкая ладонь с выцветшей наколкой «ВДВ» опускалась на хрупкое плечо Дениса.
– Паца-а-а-а-ан! Ты паца-а-а-ан еще…
Тем временем закончился апрель и уже начинался май. В магазине исчезли продукты. Вместо них стали выдавать какие-то талоны, без которых невозможно было купить еду. Правда, выдавали эти талоны только тем, у кого была московская прописка. Ильич, как настоящий партнер, делился своими талонами с Алей и Денисом. И они в перерывах между ночными играми бегали отовариться в магазин. В очередях слушали о каких-то важных переменах в стране. Но что это были за перемены, не совсем понимали. А смотреть дома свой черно-белый телик было некогда. Гораздо важнее было хорошо выспаться перед вечерним визитом Ильича. Все их планы, мечты о поступлении, ложь родителям – все отступило разом перед карточным безумием. Але снились масти. Чаще всего – удачный прикуп. Она просыпалась среди ночи, пытаясь удержать в сознании приснившуюся гениальную комбинацию. Записывала на клочках бумаги, чтобы не забыть до вечера, до нового прихода Ильича.
И он приходил. Снова и снова. Он заполнил их жизнь целиком и был, как большая волна, накрывшая их с головой, из-под которой они уже и не пытались выплыть. Карты маячили перед ними, как стая прирученных птиц. От бесконечных ночных тренировок пальцы уже механически запоминали карты. И казалось, вот оно, мастерство магистра, до которого – всего один, самый последний шаг, всего одна удачная партия. Но совершенство, дразня, как миражи, все время ускользало от них. Но продолжали свои попытки снова и снова, ночь за ночью, пребывая в какой-то безудержной лихорадке.
Незаметно подкралось лето. Они бы и не заметили его прихода, если бы не дворовые дворники, которые, тормоша их дневные сны, шуршали метлами, расчищая дворовые закоулки от палой прошлогодней листвы. Возле автобусной остановки кто-то, торговавший на стихийном базаре сахаром, сказал, а Аля услышала, что душителя из Лосиноостровского парка вроде бы наконец поймали. Но старик, продававший там же вполне еще сносную обувь своей умершей жены, стал спорить, что пойманный оказался совсем не тот и его отпустили, когда наконец разобрались, что настоящий душитель орудовал по вечерам, а у пойманного на это время отыскалось твердое алиби.
В середине июня на семерке треф окончательно стерлась цифра. И Ильич, как умелый реставратор, аккуратно вывел черным рейсфедером новую. Неизвестно, как долго еще могло продолжаться это безумие. Но однажды в самый разгар их утренней игры, в тот самый момент, когда Ильичу дико повезло и он взял наконец чистый пиковый прикуп, в дверь позвонили.
Аля с удивлением посмотрела на помятых ночной игрой соперников, медленно отложила свои карты и пошла открывать. На пороге, кутаясь в вязаный платок, стояла маленькая старушка.
– Прости, милая, – прошелестела старушка. – Я Коленьку ищу.
Помолчала.
– Коленька не у вас?
Аля с трудом заворочала сонными мозгами.
– Какой еще Коленька?
– Да вот, – почти плачущим голосом добавила старушка и показала сухой, трясущейся ручкой на соседскую дверь.
Аля смутилась. С недоумением повернула голову в сторону кухни.
– Ильич, – крикнула через коридор. – А тебя случайно не Колей зовут?
На кухне затихли. Через минуту огромное, крепко сбитое тело Ильича загородило просвет коридора. Он, что-то еще дожевывая, нерешительно подошел к Але. Хотел что-то ее переспросить, но увидел старушку. Та тоже посмотрела на него, тонко охнула и стала оседать на пол.
– Коленька! Ко… Да Ко-лень-ка же…
– Теть Лиз, ты чего? Ты когда приперлась? Зачем, эт самое? – растерянно заговорил Ильич, перебивая скулеж старушки.
– Мать померла, Коленька. Ма-а-ать, – совсем разрыдалась старушка – без перехода, как будто плотину прорвало.
– Бля, – только и выдохнул Ильич.
Расталкивая перегородивших выход и Алю, и старушку, он бросился к своей квартире.
– Мать, мать, это там че, это почему она говорит?
Громко хлопнул своей дверью.
Старушка, прислонившись к стене, понемногу затихла. Уставилась в пустоту, словно пыталась еще досмотреть там что-то для нее важное. А потом зачем-то прибавила:
– Кровинушка моя… Всю ночь доходила…
И старушка ушла.
Через две недели после похорон матери за Ильичом приехали снова. Долго дожидались, пока он оденется, пока возьмет с собой все, что нужно. Потом затолкали в машину и увезли.
– Наверное, опять в ЛТП, – сказала Денису Аля, подглядывая в окно за тем, как Ильича, лохматого, расстегнутого, в старом тельнике, заталкивают в «каблучок».
Но кто отправил его туда в этот раз, они так и не узнали. Играть в «Марьяж» было теперь не с кем. А через неделю их самих выставили из съемной однушки. Ни он, ни она так и не поступили. Денис подался в коммерцию, а потом, как и Ильич когда-то, уехал на юг. Аля, перебиваясь до осени в Москве, в конце концов уехала обратно к маме и больше не возвращалась.
Спустя год, разбирая какую-то старую коробку, она наткнулась на сильно потертую колоду атласных карт – тех самых, которые когда-то принес к ним Ильич, с нарисованной семеркой треф и отсутствующим пиковым прикупом, который он впопыхах унес с собой.
А поиски душителя сами собой сошли на нет. К осени эпизоды по его делу прекратились. Всех фигурантов отпустили за отсутствием улик. И никто не смог больше объяснить, почему он перестал убивать. А может, и не перестал, а ушел куда-то в другие лесопарки. Их в Москве вон сколько – Измайлово, Гольяново, Битца. Ходить – не переходить. И значит, это чудовище, этот зверь так и остался неузнанным, так и улизнул со всеми своими добытыми шапками.

Об авторе: Мила Борн – прозаик, поэт, сценарист. Член Союза писателей XXI века. Родилась в 1972 году. Окончила Литературный институт им. Горького и ВГИК. Публиковалась со стихами, малой прозой и монографиями. Принимала участие в различных издательских проектах. Публиковалась в российских и зарубежных изданиях: «Новая Юность», «Волга», «Зинзивер», «Эмигрантская лира», «Этажи», «Полутона», «Лиterraтура», «Перископ-Волга», «Артикуляция», «Вторник», «Берлин. Берега», «Четвертая волна», «Четырехлистник», «Фабрика литературы», «Литоскоп», «Литобоз» и др. Автор книг «Голодный остров» (2020), «Дети Гамельна» (2022), «Memory postum» (2024), «Голодный остров. Хроники» (2025). Вошла в лонг и шорт-листы литературных премий «Эмигрантская лира», «Русский Гофман», «Антоновка», «MyPrize» и т.д. Автор «Антологии русской литературы XXI века» (изд. проект «Перископ-Волга»). По версии журнала «Зинзивер» объявлена лучшим прозаиком 2021 года. Дипломант 39-го Международного фестиваля ВГИК в номинации «Сценарий полнометражного игрового фильма».

Сати Овакимян. Мой дом переехал. Рассказ

Утро началось необычно: то ли от чувства стыда, то ли от ликования, две полоски на узкой картонке покраснели и заулыбались цветом спелой клубники. Жизнь. Начало… Пустота. Пустота, наполненная чем-то совсем крошечным и неосознанно важным. Я вышла из ванной, посмотрела на него, подошла поближе, открыла рот, вдохнула побольше воздуха и выдохнула его в поцелуй. Не решилась — посмотрела ему в глаза и увидела в них свои же страхи. Вышла из дому.

Одна из улиц Москвы днем и ночью утопает в зорких взглядах неисчислимых ярко-желтых глазищ-гирлянд. Чуть поднимешь голову, а там единорог тянется ко льву, прямо выскакивает из голубого фасада здания, будто радостно играет с этими гирляндами. Ну и пусть. Я глубже прячусь в свою вязаную белую шапку, только губы чуть выставляю вперед, двигаю ими и как будто помогаю буквам выпрыгнуть, вылететь наверх. Понимаю ведь: в такой мороз мои прозрачные от холода молитвы чуть-чуть приподнимутся вверх, к облакам, но дальше не пройдут. Обмороженные посиневшие буквы упадут на носки моих лакированных ботинок маленькими бездомными снежными трупиками и исчезнут навсегда. Бездомье. Я стараюсь никогда не произносить этого слова, но от него не убежать, как и от моей раскладушки, которая везде и всюду со мной, и кулона — обломка туфа, который ношу на шее, не снимая.

Мы с мамой жили в крохотном армянском городке, спрятанном от мира в тени больших лохматых елей. Жили в подвале бабушкиного дома. Она была худощавой суровой старухой, которая после смерти деда отказалась продавать ульи с пчелами, а решила сама заняться пчеловодством, тем самым отгородив себя от семейных дел и домашнего шума. Второй этаж она сдавала студенткам из медучилища, которые разъезжались летом после сдачи экзаменов.

На первом этаже жила сама бабушка вместе с моей тетей — старой девой, двинутой на магии, эзотерике, мечтавшей выйти замуж за красивого и щедрого мужчину. Вот только подходящих мужиков в нашем городишке не было. Однако, согласно ее убеждению, всемогущая магия могла хоть из Франции доставить ей самого лучшего на свете жениха. Она была пианисткой, с выдающимся горбатым носом, заплетенной из редких прядей косой и ровным пробором — чтобы жизнь шла четким прямым путем. Раньше ей нравилась ее работа учителя музыки, но затем ее уволили из школы. Поколебавшись, тетушка пошла к священнику и попросила принять ее в хор. Пела она куда лучше, чем занималась своими ритуалами, а священник, знавший моего покойного дедушку, сжалился над беспросветной жизнью старой девы тридцати шести лет и решил, что осознанный приход к Богу поможет усмирить ее невыносимый характер.

В свое время один из старожилов подарил ставший ненужным гараж приехавшему из столицы священнику, который из-за своего хронического бронхита решил на время переселиться в наш городок, да и остался жить здесь. Он подружился с местными и был сильно удивлен, что у нас всего-то одна, и та полуразрушенная, часовня на самой окраине. Его приятель, журналист этой газеты, посоветовал поехать в столицу и попросить денег на ремонт «храма» для наших жителей. Так и превратился гараж в «Дом Божий». Калеки, пенсионеры и постаревшие и уже ненужные в своем древнейшем ремесле, но умевшие громкими голосами попадать в ноты женщины, а с ними и моя тетя, составили церковный хор. Руководил им низкорослый, тонкоголосый, с вечным прищуром и с бородкой, отец Нвер.

С детства я боялась бородатых мужчин. Раньше, когда после гибели отца дед решил приютить нас с мамой у себя в доме, мы жили на первом этаже как нормальные люди. Все вместе: дедушка и бабушка, тетя, я и мама. Второй этаж дед сдавал какому-то попу и его жене. Этот бородатый плотный мужчина с сиплым голосом, едва завидев меня, подходил, вырывал из моих рук яблоко или игрушку, а чтобы не жаловалась взрослым, говорил: «Отнесу бездомным и нуждающимся детям. Расскажешь деду — Боженька и тебе такую же судьбу устроит».

Я спрашивала у деда, как же держится наша люстра на потолке, не падая на нас. Он смеялся, а потом отвечал, мол, люстру держит поп, который живет у нас на втором этаже, а если он уходит по делам, на пост держателя люстры заступает его жена Люсине. Мне представлялось, как длинная черная поповская борода, подобно осьминожьим щупальцам, расползается по комнатам и помогает своему хозяину в этом сложном деле.

В начале ноября у деда прихватило сердце, и он умер. Поп с женой съехали. Ну а нас с мамой бабушка переселила в сырой и тревожный мрак подвала. И только люстры продолжали всеми силами держаться за потолок.

Бабушка ненавидела осень и зиму, она жила летом, ощущением тепла. Носила платья и жакеты изумрудных и оранжевых оттенков. Я же, боясь и ненавидя ее за несправедливость, чувствовала какое-то необъяснимое притяжение, вглядывалась в ее матовые светло-зеленые глаза и старалась ощутить запах ее лета. Она неизменно усаживалась на стул из грушевого дерева — изготовленный и некогда подаренный ей дедом — таким образом, чтобы видеть летки ульев, и делала записи в своем блокноте пчеловода.

Август — долгожданный и вместе с тем тяжелый месяц для пасечников, особенно в наших краях, где погода могла подвести. Зато это месяц медосбора. Медосбор — сложная кропотливая работа. Медосбор — подведение итогов летних дней, каждой солнечной секунды. Это жизнь, вращающаяся в центрифуге, долгожданная встреча янтарного счастья с крыжовенным взглядом бабушки. Она всегда получала неизъяснимое удовольствие и от самого процесса откачки, и от жужжания пчел, и не боялась их укусов. «Пчеловод всегда должен быть готов к ужалениям. Должен уважать образ жизни пчел», — повторяла она.

И вот сейчас я шагаю сквозь ноябрь. Ноябрь — мрак, черная дыра, месяц-испытание, и я стараюсь добраться до декабря, до праздника Рождества Христова. Иду с тяжелым рюкзаком и мегафоном на поясе, таскаю с собой пачку старых фотографий города, иду, замедляя шаг и каждую секунду задыхаясь от счастья. Листья опали, деревья без них торчат черные, злые, как угрюмые памятники, напоминающие о своей былой славе. Скрюченные тонкие пальцы веток застыли в серости неба. Та же серость отражается серебряным отблеском на спецовках рабочих, суетливо запихивающих никому уже не нужные тела листьев в плотные черные пакеты. Не хочется заходить в офис на планерку. Не буду придумывать себе никаких извинений. Мое единственное оправдание — вынашивание новой жизни, продление своего лета. И потому я предпочитаю неспешно пройтись вдоль Китайгородской стены, на время отгородив себя от обид и неприятных разговоров. Еще год назад работа гида казалась самой легкой, но стоило только устроиться на нее и начать ходить по городу по пятнадцать километров в день, как все переменилось кардинальным образом.

Однажды я пришла на экскурсию к своему коллеге, смахивавшему на пирата из мультиков моего детства, — рыжеватому парню с серебряным кольцом в левом ухе. Он умел привлекать к себе внимание, рассказывая про передвижение домов, а затем срывал аплодисменты своим артистичным чтением стихотворения Барто, и экскурсанты долго восхищались его почти что «мочаловскими минутами».

Тогда я и поняла, что нет мне иной дороги, что я должна вести именно этот маршрут под названием «Мой дом переехал». Тема была близка и понятна, чтобы освоить ее быстро, — водить людей во дворы и открывать для них спрятанные здания, которым удалось спастись от сноса. Я показывала фотографии, придумывала истории от лица этих зданий, а в самом конце маршрута, в Саввинском подворье, чувствуя острую тоску по своей родине и своему дому, которого, по правде, никогда и не было, рассказывала трагическую историю моей семьи. Отец строил нам дом, но, не достроив, ушел защищать родину и этот самый недостроенный дом. Он оставил маму вдовой. Мне достались сиротство и кусочек камня на шее.

Я показывала свой кулон из туфа и заканчивала историю тем, что мой дом тоже переехал вместе со мной и нести его совсем не тяжело, однако, порой очень-очень трудно. Не было ни восторга, ни аплодисментов, — экскурсанты брали паузу и, не задавая вопросов, превращали ее в молчание, задумываясь и, может быть, вспоминая свои дома. Они передавали эстафету своим знакомым, и те приходили слушать историю передвижения домов и слышали историю потерявшей свой дом.

Я иду по следу моей длиннющей тени: по большим дорогам, узким переулкам, заснеженным тротуарам, останавливаясь возле исторических фасадов музеев и особняков. Таков путь из подвала на Красную площадь. Смешно. Наверное, так же думали и родственники, которые после внезапной смерти мамы решили из жалости пригласить меня в Москву и приютили у себя. А когда мне исполнилось восемнадцать, дядина жена сказала, что с них хватит, пора мне уже пойти устроиться на работу. Главное — отдавать заработанные деньги и идти спать, а в шесть утра просыпаться и уходить на работу. И так целых три года, пока однажды я не решилась заговорить с девушкой, которая раз в пару месяцев прибегала к моему киоску и скупала глянцевые журналы. Однажды я не удержалась:

— Зачем вам столько глянца, если в телефоне есть та же информация?

— Хэ-зэ, так лучше. Я их не читаю, просто вырезаю картинки. У меня всегда работает, ты же поняла, о чем я?

Я смиренно кивнула и быстро закрыла окошечко киоска, глядя ей вслед — всегда такой веселой и живой девчонке с приклеенными блестками под глазами. Через два месяца она явилась снова.

— Вы мне тогда так сказали, ну, будто я должна понять, зачем покупаете все это, даже у Алисы спросила: «Для чего покупать глянцевые журналы?».

— Судя по твоему вопросу, Алиса от безысходности повесилась. Да для карты желаний же! Я долго не могла себя найти, наклеила себе дороги, людей и здания разные, и помогло ведь!

— Значит, если вырезать и расклеить фото зданий, людей и дорог, жизнь будет лучше?

— Мне сейчас гуд! А вообще, приходи ко мне на экскурсию, послушай, вдруг понравится, сама станешь гидом. Ну, если все будет ок, то, может, и в бюро к нам возьмут.

— А чтобы и мне было гуд, кроме карты этой вашей, еще и блестеть надо?

— Хм… Это ты про глиттер? У тебя вон столько мелких родинок на лице — этого достаточно. Ты в центре хоть когда-нибудь была? Манежку найдешь?

— Конечно, была! Только какую монетку найти?

— Ну ты, блин, даешь, экскурсовод будущий! Манежка — это Манежная площадь. Я — Оля. Запомнишь? Будь в среду, в два. Только днем, а не ночью!

Ночами мы с мамой часто не могли уснуть. По обеим сторонам комнаты к стенам плотно прижимались наши раскладушки. Рядом с маленьким деревянным столом стоял старый венский стул, на котором глубокой ночью после долгой работы засыпала моя мама. Тетушка сверху раз за разом начинала играть на пианино и орать как ненормальная, якобы исполняя свои хоралы. Мы цепенели и долго не могли пошевелиться.

Потом мама, взяв в руки иголку и льняную ткань, продолжала свою извечную работу: чтобы прокормить нас, она вышивала на заказ сирень на белых и бледно-розовых скатертях.

Однажды мне захотелось увидеть пчел вблизи, и я подбежала к ульям. Бабушка, как обычно, в соломенной шляпке и зеленом жакете сидела на стуле и читала. Но поняв, куда я бегу, она остановила меня строгим и совсем не родным голосом:

— Пчелы не терпят, когда в их жизнь вторгаются. Всегда важно показать: мы им не мешаем, — ясно?!

— Ясно, но…

— Никаких «но»! Они работают, а работа важнее всего. Все в нашей жизни зависит от нашей работы.

Свою работу я полюбила, даже не предполагая, что, выпорхнув со станции «Театральная» к Манежной площади и просто пройдясь по ней и по Александровскому саду, вдруг стану совершенно другой. Оля дала мне ключи от города, от самой себя, а заодно и от своей квартиры. Я быстро собрала небольшой чемодан, сложила раскладушку и, ничего не объясняя родственникам, ушла навсегда.

Оля часто устраивала квартирник, собирая коллег у себя. Коронным номером считался наш с ней дуэт: я пела русские романсы, а иногда и армянские народные песни, а она играла на аккордеоне. Затем на столе появлялись всякие вкусности и напитки. Дегустировали чай с коньяком, ромом и даже с вином, давая им забавные названия, типа «Модернистская страсть», «Влюбленный Шехтель» или «Завтрашний день от Корбюзье с коньяком». Играли в «Угадай архитектора», где по стилю и манере работы предполагали имя зодчего.

Потом мне звонил Антон, я выходила и вместе с ним открывала для себя ночную Москву: огромную, укутанную в шаль из мириад золотых искрящихся электрических звездочек, — огромный и совершенно иной город.

С ним мы познакомились на одной из моих экскурсий. Он подождал, пока все разойдутся, а потом сказал, что зря я так развожу народ. Это было откровенным хамством бородатого, с печально-скептическим взглядом и уже слегка облысевшего парня на голову выше меня.

— Все мы паримся по поводу дома, потому что нам внушили — надо охранять свое пространство.

— И что же в этом плохого?.. Я просто рассказываю истории, и свою в том числе…

— Со стороны это смотрится… крайне драматично. Женщины тут сопли разводили — классная фишка! Хотя, чего греха таить, у меня тоже есть нечто подобное. Скажем так, обратная сторона медали. И все же, вы перегибаете палку.

— Стоп! Вы тоже гид, но рассказываете, что вся планета наш дом и не надо оглядываться назад. Угадала?

— Тепло. У меня свой магазинчик велосипедов. Чиню старые и продаю как новые. Не хочу загрязнять «наш дом», и собираюсь проехаться на велике по нашему славному европейскому континенту, а дальше — как получится. Чтобы не ходить, как вы, с туфом на шее и не оплакивать свою родину, а радоваться тому, что жив и что везде можешь найти себя.

— Я не оплакиваю… Мне больно, и я тоскую.

— Когда тебе больно, то обижаешься и покидаешь дом, правда? Но боль все равно не уходит… Она поджидает, прячется в стенах дома и караулит твое возвращение…

Слово за слово, и вот — мы стали встречаться. В свободное время он учил меня ездить на велосипеде, а через два месяца предложил переехать к нему. Это стало самой неожиданной и приятной увертюрой наших отношений.

Откачка начинается не спеша, плавными вращениями, любовной прелюдией: медлительно, с тягучей нежностью, совмещая вращение и силу, не напрягаясь, чтобы не устать. Затем все ускоряя темп, превращая едва слышные звуки в звонкую мелодию, ощущая дыхание освободившегося из сот ароматного меда, прослушивая янтарное сердцебиение и ускоряя обороты внутри, при этом неторопливо переворачивая рамку с одной стороны на другую, качая и качая темно-желтый вязкий нектар до последней капли, пока мед не будет выпущен из объятий рамок, пока соты не окажутся опустошенными.

Тетя знала: когда бабушка в работе, все свои силы и внимание она направляет на пчел. И вот однажды летом произошло событие, после которого она навсегда замкнулась в своей комнате. Осознав, что они с бабушкой живут в разных мирах с разными надеждами, тетя решила отомстить крайне необычным способом.

Она хранила у себя баночку меда, которую вечерами ставила на стол, открывала окно и ждала. Через некоторое время черно-желтые насекомые из темноты залетали на свет. Единственная лампочка в люстре светилась ярко. Тетя быстро убирала баночку, а пчелы, забыв о цели визита, поднимались ввысь, к свету. Начинался безумный полет по часовой стрелке, жужжание и тиканье вступивших в бой. Пчелы прикладывали последние силы и, подобно Икару, не замечая опасности, рвались к своему солнцу…

Тетя смотрела на настенные часы. Три, два, один. Свет гас, а пчелы, как и положено, оказывались на холодной ладони стола. Затем свет снова включался. Все заканчивалось. Она доставала другую банку, — наполовину заполненную дохлыми пчелами. К ним присоединялись только что уморенные. Видимо, тетя никогда не задумывалась, что же будет делать с ними потом…

— Ну почему ты никогда не носишь вещи красного цвета?

— Ты обиделся, что я не ношу свитер, который ты мне подарил? Просто красный кажется мне чересчур агрессивным… навязчивым. А еще — мешают воспоминания.

— Война, кровь, предки?.. Ладно, прости, но реально, иногда я тебя совсем не понимаю.

— Не твоя беда. А что ты там пишешь? Давай показывай, что там у тебя на экране? Это ведь не отчет по продажам великов в магазине?

— Не отчет. Пока мне самому не ясно, но что-то вроде эссе или очерка…

— И о чем?

— О философии свободного вращения.

— Чего?.. Чай будешь?

— Нет. Прикинь, я хочу донести до людей мысль, что вообще не страшно терять работу, хобби, города и мебель. Вертеться — значит освободиться, понимаешь? Двигаться дальше, колесить по свету, мыслить свободно, без всяких рамок, навязанных родителями, религией, школой, любимыми.

— Так ты готов потерять работу и свободно двигаться дальше?

— Ну, если только вместе с тобой. Да оставь ты этот чай, иди сюда вдохновлять своего великого мужчину.

Красный я действительно не любила. Сколько себя помню, тетя всегда наряжалась во все красное. Она думала, что цвет может решить ее проблемы, сделать из нее удачливого человека и выразить эмоциональную страстную натуру, но вместо этого люди подмечали ее истеричность и нервозность. Красные трусы свисали с люстры, но деньги не спешили появляться. Зато поздним летним вечером приключилась настоящая драма.

Бабушка с утра уехала в гости и должна была остаться там на ночь, но вдруг решила, что не будет спать в чужом доме. Повидались, мол, и хватит, и внезапно нагрянула домой. Мне уже исполнилось пятнадцать, я тихо сидела в своем подвале и читала книжку, но шум невнятных голосов и громкая брань заставили нас с мамой выбраться наружу.

Бабушка, без стука раскрывшая дверь тетиной комнаты, стала свидетельницей пикантной сцены. Стоя под ярким парусом узеньких трусов, настоятель гаражного храма то ли целовал, то ли изгонял злых духов из грешной плоти тетушки.

Священник клялся, что на самом деле это не то, что могло привидеться. Тетушка плюхнулась в кресло и, подобно тициановской кающейся Магдалине, устремила взор в потолок. Однако бабушка, молчавшая годами, от которой сложно было добиться двух-трех внятных фраз, вдруг заговорила. Она грозила священнику Нверу, что это его последний вечер в этом городе и что утром сама снесет чертов гараж.

Нвер, потеряв дар речи, трусцой выбежит из дома и на следующий же день уедет в столицу. Тетка же навсегда запрется в своей комнате из слоновой кости, заявив, что так она своим одиночеством отомстит миру. Но перед этим она спустится в подвал и «на правах старшей сестры и порядочного человека» огласит семейную тайну. Тайна заключалась в том, что моя мать была дочерью деда, бабушке же приходилась падчерицей, из-за чего ее, а затем и меня, в этом доме ненавидели, потому и устроили нам серую сырую жизнь. Мама только бледнела и все сильнее сжимала мою руку.

Набродившись по улочкам и переулкам, уставшая и голодная, я поехала домой, купив по дороге лимонные меренги, которые так любил Антон. Оказалось, что он пришел домой еще раньше и уже приготовил ужин, пообещав вместо десерта сообщить новость, которая изменит всю нашу жизнь.

— А я-то думала, только женщина может сообщить мужчине важную новость, которая меняет смысл жизни.

—Это в прошлом были приняты такие важности. У нас ведь иначе. Мы же договаривались, что будем только вдвоем и плюс — наша свобода.

—А если вдруг, ну когда-нибудь, я залечу, ты же не захочешь избавиться от нашего ребенка?

— Какого еще ребенка? Что за словесный понос? Я думал, что нашел женщину своей мечты, ты так не похожа на других баб, ты же не станешь выносить мне мозг этими женскими причудами?

— Не буду.

— Отлично.

— Так что ты собирался мне сказать?

— Узнаю мою богиню! Вот, смотри.

— Что это?

—Черным по белому написано: я заключил договор с издательством. Думал, ты будешь гордиться мной. Моя рукопись через полгода станет книгой, прикинь. «Философия свободного вращения». Автор — Антон Воробьев. Невероятно!.. А ты чего так приуныла?

— Рада за тебя.

— За нас надо радоваться! Выйдет книга, продам магазин, возьмем денежки и отправимся в путь на великах. Попрактикуем философию свободного вращения на себе. Наша жизнь больше не будет прежней, понимаешь?

— Ага. Моя жизнь точно не будет прежней.

— Погоди, да что с тобой? Ты хотела сообщить мне нечто очень важное. Видишь, я не забыл. Давай выкладывай, — сегодня у нас день великих открытий.

— Я забыла. Видимо, твоя новость оказалась круче. Прости, мне надо в ванную.

Бледно-желтые меренги с кислой усмешкой поглядывали из керамической вазочки, а лавандовые головки едва заметно неслись в прозрачных просторах чайника. Мужчина и женщина встали со стульев. Мужчина и женщина молчали, и их молчание превращалось в изгнание, в осколки разбитого фарфорового счастья.

Когда приходит разочарование, всегда пытаешься найти комнату, где тяжелая дверь не выдаст места твоего нахождения, и ты — изгнанница — останешься в пустой комнате, сидя на стуле из грушевого дерева твоего детства, и быстро закроешь веки, чтобы превратить свою жизнь в монохромное воспоминание.

Я заперлась в ванной комнате. Надела черный шелковый халат. Крепко обняла домик моего ребенка, и слезы потекли безмолвной рекой. Позже — безмятежность, тишина, дождь. Сейчас так нужно — достучаться до тишины.

Об авторе: Сати Овакимян – прозаик, фотограф. Родилась в 1988 г. в Ереване. Автор книг «Полу-Остров» (2017 г.) и «Созвездие эмигранта» (2020 г.). Печаталась в журналах։ «Дружба Народов» (2019 г., 2023г.), «День и Ночь» (2020 г.), «Литerraтура» (2021 г.), «Тула» (2020 г.) , на портале «Текстура» (2020 г.), в газете «Русскоязычная Америка» (2021г.). Участник 18 форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (фонд СЭИП), листер премии им. И. Анненского (2019 г.), дипломант XI Международного Славянского Литературного Форума «Золотой Витязь» (2020 г. , 2021 г.), финалист премии ДАНКО (2021г.), финалист премии им. Ф. Искандера (2021 г.), лауреат премии ДАНКО (2024 г.), лауреат премии им. Ю. Левитанского (2024).