Валентина Чепига. Почему поэзия С.К.К. не поддается консервному ножу

 

ПОЧЕМУ ПОЭЗИЯ С.К.К. НЕ ПОДДАЕТСЯ КОНСЕРВНОМУ НОЖУ

(С. К. К. Время Сомы, «Free poetry», ЧБ, 2025. – 42 с.)

Сергей Кудрин, выступающий под творческим псевдонимом С. К. К., суть исследователь, работающий на стыке академической мысли и глубинного художественного поиска: поэт соединил строгую философскую подготовку и активные разработки современного поэтического андеграунда. Творческий метод С. К. К. связан с исследованием пограничных состояний и погрешностей восприятия, что находит отражение в его публикациях, а как руководитель альманаха «Хижа» он активно формирует современный поэтический ландшафт. В своих же книгах С. К. К. выступает как мистик, философ и лингво-экспериментатор.

Сборник С. К. К. «Время Сомы» (2025) представляет собой языковой эксперимент на стыке метафизической поэзии, психоделики и академической философии: автор, будучи специалистом в области онтологии и теории познания, исследует погрешности человеческого восприятия через призму измененных состояний (со-знания). В его поэзии трансперсональных переживаний мистический опыт и оккультная терминология сталкиваются с бытовой повседневностью, а в прозотекстах сборника сознательно деформируется язык, используются намеренные очепятки, заумь и генеративные алгоритмы.

Направление, в котором работает С. К. К. в этом сборнике, можно, вероятно, охарактеризовать как пост-концептуальную метафизику или нео-авангардный мистицизм. В чем-то С. К. К. наследует традиции Генриха Сапгира и Геннадия Айги, уходя в область формо-текстов, переплетая системы разных культур.

Пост-комментарий к этому сборнику написал поэт Вадим Банников (может быть, вы помните его парадоксальное «если нет выхода тогда / иди сюда»), и его текст представляет собой герметичный критический метакомментарий, написанный на языке самой поэзии С. К. К., где «Время Сомы» интерпретируется как пространство онтологической деформации. В этой оптике сборник предстает как «голографическая стиральня» и «кристаллическая микстура», где мифологические фигуры ‒ от Лотреамона-Зангези до парфянского царя Винни-Пуха ‒ сплавляются в единый психоделический поток, преодолевающий границы личности. Через образы «сомов-цукуеми» и «меховых рубинов» автор подчеркивает вязкую, алхимическую природу текста, который функционирует как «Deus ex machina», смазанный метафизическими камнями.

В целом книга С. К. К. ‒ это событие «закабаления экстатиков», стремящихся к окончанию реинкарнаций через ритуальное взбаламучивание языка и разрушение привычной структуры человеческого восприятия. Понятие «закабаление экстатиков» в контексте творчества С.К.К. и представленного метакомментария можно интерпретировать как парадоксальный процесс фиксации или закрепощения состояний высшего духовного и эмоционального подъема (экстаза) в жесткую структуру текста: толстое, жирное, широкое закабаление выступает как высшая форма концентрации, где духовная свобода и лингво-дисциплина сливаются в одно целое. Это одновременно и добровольный плен в пространстве смыслов, и способ придать форму тому, что по своей природе бесформенно.

Пред-комментарий к тексту писал Игорь Сатановский, поэт, художник, переводчик. Этот пред-комментарий суть интеллектуальный жест, фиксирующий состояние остолбенения перед текстом, который невозможно вскрыть обычными (языковыми) методами. По сути, это определенное признание в том, что поэзия С. К. К. работает как плотная, почти физическая преграда, как нечто тяжелое, скрытое за повседневной оболочкой, что может в любой момент обрушиться на читателя. Вместо того чтобы пытаться рационализировать язык эмоций и хаос знаков, автор пред-комментария выбирает прокрастинацию как единственно верную стратегию работы с текстами С. К. К..

Мы остановились на пост- и пред-комментарии, чтобы создать вокруг «Времени Сомы» необходимую дистанцию (круговую ди-станцию), предохраняющую читателя от попытки линейного и упрощенного прочтения: для поэтики Сергея Кудрина такое обрамление критически важно, оно служит своего рода герметичным шлюзом, подготавливающим сознание к переходу из плоскости рационального языка в область вязкой метафизики. Пред-комментарий Игоря Сатановского фиксирует пограничную ситуацию ‒ момент, когда аналитический ум пасует перед булыжником текста, а пост-комментарий Вадима Банникова закрепляет пройденный опыт, переводя его в статус алхимического со-события.

Такой подход подчеркивает, что перед нами сложный когнитивный объект, не требующий на самом деле расшифровки. Наличие двух полюсов ‒ остолбенения в начале и закабаления в конце ‒ позволяет поэту легитимизировать хаос и превратить его в структурированную систему прорицаний. В конечном счете, эти комментарии важны именно потому, что они не объясняют поэзию С. К. К., а соприсутствуют ей, обозначая то место, которое она занимает в общем теле литературы: а именно, такая поэзия необходима как зона декомпрессии смысла, через которую осуществляется сброс избыточного давления человеческой логики. В пространстве регулярной поэзии, стремящейся к гармонии и соразмерности, письмо С. К. К. выполняет роль анти-энтропийного насоса: оно возвращает слову его до-логическую, магическую – мятежную! – тяжесть.

Место его поэзии ‒ на самой кромке палладианского бара реальности, где регулярный стих встречается со своим зеркальным отражением, но она далеко не отрицание традиции, вовсе нет: важно понимать, что к этому сборнику не нужно подходить с интеллектуальным консервным ножом, пытаясь вскрыть его и обнажить чистое содержание. Подобная вивисекция обречена на провал, ибо внутри этой жестяной оболочки нет отделяемого продукта ‒ там находится лишь сама стихия взбаламученной сомы, и любая попытка механического взлома лишь затупит инструмент об алкамнезию и меховые рубины, оставив читателя ни с чем перед лицом этой плотной, пульсирующей и бесконечно ускользающей преграды. Поэзия С. К. К. не вскрывается.

А теперь со-/по-читаем:

???

ШАМ-ПА-ТО БУ-ТУ-ЛА

???

ЦИС-ТЮ-ЛИ КО-НЬ-МО

???

БО-ЖЭ-ВА СА-ХА-ГИ

Гремит Сэцубун

Гулкими катанами

Дзенских дровосеков.

РАРОХЕНГА (маори)

фиилргнано суишть выомшкий поорх

8 = зимний иград

ЖакПеруан

Поэма

[жанр ввела в обиход дочь Эдгара Аллана По— Эмма]

"Дурманище рэйки"

Малость погодя ты кардинально взорвалась ‒ шмальнула из рогатки магнетическим флюидом в храмовой колокол. Да тебя не пустили туда псалмами наперед задом, сочтя передатчицей хмельного искушения. Надеялась перекантоваться самурайшей внутри старообрядческого монастыря. В Беловодье ты спряталась от самозапоев.

Звякните из жаровни преисподней.

«…ротялукьлак йынйиролак…», ‒ Снегурочка.

«…пуохивк со мыннеортсв моротялитнев…», ‒ Дед Мороз.

Зашугать лозоходством ‒

Примерять хитон ангела.

Zaklinala ego skryt'sya vo dvortse Tsarya Mira. Uprashivala otsidet'sya tam do zaversheniya monomanii. Obache on ne vyterpel, vsyo vereschal pro ih shpionskoe venchanie v Hrame Groba Gospodnya. Vmeste s tem eyo s davnih por ne trogali onye stsenki. Ona obosobilas' ot nego, op'yanyayas' novym zlatodelatelem.

XVI) Дематериализация солей;

XVII) Веселящий амулет;

XVIII) Невидимка-экстази;

Вскормишь стайку

Голубей-волхвов.

Графо-тексты же, которыми изобилует сборник, лучше читать в верстке самой книги, они визуально нуждаются в поддержке всей геометрии страницы.

Подводя некий промежуточный итог, можно сказать, что сборник С. К. К. представляет собой герметичный континуум и приведенные фрагменты демонстрируют работу с языком на уровне распада и последующей сборки в новые формы: от заклинаний, напоминающих фонетические ключи к иным измерениям, до деформированной орфографии, которая имитирует сбой в системе передачи данных между сознанием и клавиатурой.

В целом сборник и сам является физическим воплощением пограничных состояний. И/по/вой-дем?

Об авторе: Валентина Чепига pодилась в Ленинграде в 1979 году. Переводчик, преподаватель русского языка и перевода. Кандидат филологических наук по специальности «Романские языки», защитила диссертацию по творчеству Ромена Гари. Редактор рубрики «Переводы» журнала Лиterraтура. Переводила на французский Владимира Маяковского, Игоря Северянина, Евгения Замятина, Михаила Яснова, Лилию Газизову и др. Переводила на русский язык Жака Горма, Филиппа Бека и Бриса Бонфанти. Переводы публиковались в журналах Лиterraтура, Интерпоэзия. Автор книги для детей «Невероятное путешествие Хвостика и его друзей» (2022). Живёт и работает в Страсбурге.

Галина Щербова. Книга, которая не отпускает. Рецензия

 

Только стихи / Андрей Ивонин. – Москва: Образ (издатель Побужанский Э.Г.), 2021. – 160 с. (Серия «Поэзия XXI века»).

 

Если бы название книги Андрея Ивонина «Только стихи» было «Не только стихи», то читатель справедливо ожидал бы встретить в ней, к примеру, прозу, или образцы художественного творчества поэта, или другие дополнения и расширения, не подпадающие под понятие «стихи». Но если бы книга имела название только «Стихи», читатель нисколько бы не усомнился в ее содержании так же, как и увидев название «Только стихи». Тогда зачем к слову «стихи» прибавлена частица «только»? Украшение? Необязательный, но элегантный аксессуар? Вынесенное на всеобщее обозрение самоограничение, напоминающее автору, что его книга исключительно поэтическая? Акцент? На чем? Баловство? Безответственная игра словами? А может, как раз ответственная? Если в русском языке есть такая частица, то почему бы ее не использовать рядом со словом «стихи», если она, ничего не меняя по сути, придает названию изящную протяженность, эдакую витиеватость.

Впрочем, театрализация авторских приемов, игра с какой-нибудь незаметной деталью, чтобы придать ей неожиданный бутафорский объем, – закономерна. Андрей Ивонин не только поэт. Его деятельность связана с театром, в московском театре «Эрмитаж» он заведует художественно-постановочной частью. Вот уж кто больше других знает о хитростях и уловках среды, где все иллюзорно, где дворцы, герои и страсти созидаются из воздуха, надо только знать тайные законы ремесла, которое для несведущих настоящее волшебство.

Еще не погружаясь в стихи, лишь рассуждая о названии, оценивая качество издания, можно отметить, что автор внимателен к эстетической стороне вопроса. Книга вышла в издательстве «Образ» Эдуарда Побужанского, продукция которого отличается высоким полиграфическим уровнем. Компактный поэтический формат. Твердая обложка, обещающая авторскому слову долгую счастливую жизнь. Вкус и мера в оформлении. Вступление главного редактора издательства, послесловие Валерии Исмиевой, – о поэте есть, что сказать.

Распахиваем книгу. Раскрываем или действительно пашем, то есть разрабатываем словесное поле взглядом, чувством, умом?

Первое стихотворение всегда самое важное, последнее тоже. Но ведь читаем с начала, а сначала первое.

 

Вот тьма над черной бездною. Вот свет.

Вот прошлого подробная канва.

Вот жизнь длиною в миллионы лет.

А вот небес холодных синева.

Вот перечень всех сущностей земных

от homo sapiens до губок и амеб.

Вот мальчик, о созвездиях иных

мечтающий, читающий взахлеб

неписаную Книгу Бытия.

Вот мириады звезд над головой.

Вот Космос. Вот Вселенная. Вот я,

шагающий по гулкой мостовой,

и тот отрезок времени, когда

встает вопрос, один средь прочих тем:

откуда мы и движемся куда?

В какую даль стремимся и зачем?

Но сколько о подсказке ни проси

и ни бросай в ночное небо клич,

не хватит ни терпения, ни сил

рассудком Божий замысел постичь.

 

Поражает, пробирает ознобом узнавание: «Изумление», Вислава Шимборская! Несомненно, поэты могут брать одну и ту же тему, могут раскрывать ее в одном и том же ключе, но в итоге всегда будут разные интонации, разные стихи. Потому что прекрасное стихотворение – уникальный, единственно возможный вариант изложения. Чтобы совершить плагиат, надо разрушить идеал и собрать в другом порядке, такой результат никогда не будет совершенством. Совершенством может быть только индивидуальное высказывание. Мы имеем два таких высказывания на одну и ту же тему. Поразительно, как они родственны, до ритма, до рифмовки, до беспомощно-вопросительной интонации, и как каждое из них абсолютно самостоятельно.

 

ИЗУМЛЕНИЕ

 

Как получилась я такой, какая есть?

Такой, а не другой? Что делаю я здесь?

Во вторник? В комнате,

а не в гнезде вон том?

И с кожей, а не в кожуре?

С лицом, а не листом?

Зачем здесь лично я, не кто-нибудь иной?

Вращаюсь у звезды,

держась за шар земной?

И в тех веках мои отсутствуют следы,

где выходила жизнь на сушу из воды,

сменялась череда вершин и пропастей?

Здесь, именно сейчас?

Из крови и костей?

И только я сама? Но почему и как,

не за сто миль, не в стороне на шаг,

не накануне, не сто лет назад

сижу я, устремив во тьму глаза

и вскинув голову, — так на пороге мрака,

насторожившись, вдруг замрет собака?

 

Виславу Шимборскую, умную и остроумную польскую поэтессу, традиционно переводят верлибром, как в первоисточнике. Но здесь дан мой собственный перевод рифмованным стихом, куда ее слова, и по смыслу, и по звучанию, ложатся как в колыбель без каких-либо усилий, музыкально, что так мило русскому уху.

Читая стихи Андрея Ивонина, нахожу их созвучными моим собственным. Мне понятно, откуда они появились, даже могу осмелиться предположить, что механика их возникновения у этого поэта сходна с той, которая подталкивает к написанию стихов меня. Немаловажно также, что и некая подсознательная цель, к которой стремится автор в процессе работы, близка той, к которой стремлюсь я. Не только точно выразить настроение, но и донести вместе с ним какую-то неожиданную мысль.

Опять же, такое сходство не дает никакого права судить о стихах Андрея Ивонина как о своих, но общий ход мышления мне импонирует. Классический строй, лаконизм, продуманность и законченность поднятых тем, во всем чувствуется ответственность автора за произносимое им, что вызывает уважение и доверие. Вот, к примеру, стихотворение, тоже одно из первых в книге.

 

СУМЕРКИ

 

Над озером кульбиты коромысл.

Неспешный разговор. Вопросы и ответы.

И взгляд, что различает не предметы,

но тень предметов. Их сакральный смысл.

Ладонь скользит по плоскости стола:

льняная скатерть, сахарница, ваза

из хрусталя, но сумерек зола

наводит ретушь на сетчатке глаза.

Темно. И кем-то сказанная фраза

течет и застывает как смола.

 

Стихотворение короткое, поэтому имеет огромное преимущество перед более длинными или очень длинными. Краткость требует наполненности строк, запрещает задвоение, смыслы должны исчерпываться ограниченным количеством звуков. Тут все соразмерно. Есть пространство, где водная гладь с радугами легко сжимается до комнаты, до ладони. Есть время, неторопливо идущее от светлого дня к полной тьме. Есть температура, когда вместе с остывающим днем остывает и замедляется разговор.

Мешает лишь одно единственное безразличное словечко «кем-то». «Кем-то сказанная фраза…». Немыслимо, категорически невозможно, чтобы в таинственно-сокровенном, трепетно-личном кругу был кто-то неидентифицируемый. Едва в созданной зарисовке возникает намек на присутствие чужого, тихая лирика лопается от ломящейся в нее агрессивной толпы посторонних. За, казалось бы, безобидным «кем-то» стоит массовость, не поддающаяся обузданию.

Один из излюбленных авторских приемов: собрать убедительный образ из подручного материала, но так скомпонованного и подогнанного, что в итоге складывается вдохновляющее поэтическое полотно. В книге достаточно много таких стихов, сходных по построению и принципиальной композиции. Приведу одно из них. Кстати, стихотворение «Сумерки», рассмотренное выше, построено по тому же принципу.

 

ПЕТЕРБУРГ

 

Чудесный сон, видение, мираж,

старинный друг, сообщник тайный наш,

чьи окна вновь в глаза мои глядят

из-за чугунных кованых оград.

 

Дворцов и площадей прекрасный вид.

Река Нева, одетая в гранит,

на фоне безупречной синевы.

И Летний сад, и каменные львы.

 

Не пресловутое окно, не колыбель

переворота — небо и апрель,

продрогшие в колодезных дворах.

И солнце на высоких куполах.

 

Короткая и чахлая весна,

но тем не менее лишающая сна

влюбленных почитателей своих.

Дробь каблуков на гулких мостовых.

 

Здесь оживают прошлые года.

В каналах стынет черная вода.

И дуют бесконечные ветра

над городом — творением Петра,

 

где наши тени вместе, вдалеке,

по Невскому идут рука в руке.

Где мы опять немного влюблены.

Где до сих пор шаги мои слышны.

 

Так и бывает. Приезжаешь в Петербург на утреннем поезде. Московский вокзал. Весна. Бледное солнце. Холодно. Ты уже здесь, но все двери, в которые будешь входить в течение дня, еще закрыты. Ты свободен как птица, но отягощен чемоданом, который громыхает колесами по выбоинам асфальта, или брусчатке, или тротуарной плитке. Ты еще никому здесь не нужен, в первую очередь, городу. Сам ненужный, обладаешь ненужным тебе временем. Можно пойти в любую сторону, здесь так много есть, куда пойти, трудно выбрать, ведь ты везде уже много раз был.

В стихотворении воссоздано неприкаянно-счастливое настроение. Ты Петербургу вовсе не нужен, а он тебе – да. Ты его любишь и, малость, боишься, а он тебя не замечает. Ты связываешь с ним свои сокровенные воспоминания, а ему нет до них дела. Вот какие у нас с ним отношения. Что в стихотворении бросается в глаза и мешает полюбить его, так это неизбежные питерские штампы: «чугунных кованых оград», «каменные львы», «дворцов и площадей», «Нева, одетая в гранит», «весна, …лишающая сна», «творением Петра». Поэт оперирует утилитарной мозаикой, что страшно усложняет для него задачу создания неповторимого образа. Но как серьезный мастер, он все же умудряется собрать впечатление за счет немногих, но уникальных авторских включений: «…небо и апрель, / продрогшие в колодезных дворах. / И солнце на высоких куполах», «В каналах стынет черная вода».

Хотя начался анализ «Петербурга» как пример, когда картина складывается из отдельных штрихов, которые постепенно соединяются в нечто цельное, но внимательное рассмотрение штрихов повело совсем в другую сторону. Все мы, москвичи, – я, естественно, тоже, – писали о Петербурге. Нам трудно писать о нем своими словами, ведь истинные слова рождает простота в отношениях, родство. А родства нет. Мы пишем, как скованные неловкостью просители, тушующиеся на аудиенции у августейшей особы. Чтобы выбраться из скованности, надо преодолеть официальные отношения, перейти с императором на «ты». Но тут уж каждый должен действовать по-своему.

Следом приведу стихотворение, которое не хочется обсуждать. Здесь лучшей репликой будет минута молчания. Законченная картина отчаяния. Каждая деталь, каждое действие абсолютны. И убийственно точная последняя строка.

 

Когда как тень вползает в дом беда,

все изменяя раз и навсегда,

когда в глазах кружится потолок,

когда земля уходит из-под ног,

из дома выйти. В сумерки. В метель.

Туда, где ветер двери рвет с петель.

Идти напропалую, напрямик,

в глухом пальто, уткнувшись в воротник.

То медленно, то ускоряя шаг, бегом,

хватая воздух судорожным ртом.

Как с головою в омут, в петлю, в бой,

не видя ничего перед собой,

не глядя на прохожих и дома,

не думая, чтоб не сойти с ума.

 

Обзор некоторых стихов книги, размышления над ними, вылились в творческий диалог с автором. Он предлагает реплику в виде законченного стихотворения и получает отклик внимательного читателя. Стоит сосредоточиться на последнем стихотворении, завершающем книгу. Оно, кстати, яркий пример того же самого авторского приема, когда образ созидается из вереницы перечислений. Стихотворение знаковое. Название обязывает.

 

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

 

Жизнь продолжается и в четырех стенах,

и в бессвязных обрывках тв-передач,

и в горячечных снах;

в темноте душной палаты,

в тусклом свечении утренних окон;

в слабом теле, дрожащем как лист,

сохраняющем боль и жар;

в голове, надувшейся как воздушный шар;

в еле живой душе,

внутри тебя свернувшейся в кокон.

Жизнь продолжается,

несмотря на кривой високосный год,

даже если дела принимают такой оборот,

что уже нет сил от нелепых фантазий

и чаяний лживых.

Но когда твой корабль получает опасный крен

и теряет мачты на фоне больничных стен,

и тогда ты живешь,

пока кровь пульсирует в жилах.

Жизнь продолжается, несмотря на то,

что у страха глаза велики;

с каждым новым вдохом, с понедельника,

с чистой страницы, с новой строки;

как бесценный подарок,

дорогая награда,

как чудо.

А уставший за сутки санитар-сутенер,

заправляя пустую кровать, говорит:

вот тебе еще несколько лет,

будешь ли продлевать?

Отвечаю: чего бы это ни стоило,

обязательно буду.

 

Скажем так, череду признаков жизни можно было бы множить бесконечно, они вообще тут несущественны. Они разной значимости, от пустяковых до глобальных, и все, подобно кольцам детской пирамидки, нанизаны на стержень главной темы – тяжелой болезни, где человек балансирует между жизнью и смертью. Пирамидка собрана как попало, кольца нанизаны в беспорядке, потому что даже самый ничтожный признак жизни в минуты борьбы с недугом обретает силу оберега или заклинания. Неровный ритм строк, паузы, тяжелое дыхание больного. Главное, что у пирамидки есть основание, небольшая, но устойчивая платформа. Опора, олицетворяющая жизнь. Болезнь в стихотворении представляет собой важнейший признак жизни. Все прочие обретут значение и рейтинг только после преодоления болезни, или утратят смысл, если болезнь возьмет верх. Человек – полигон, где идут испытания на выживание, душа свернулась в кокон и ждет итога. Но выбор перед больным не стоит: непременно жить.

Но зачем, зачем здесь слова «чего бы это ни стоило, обязательно»? В отличие от игривого и ничего не меняющего «только» в названии книги, эти – лишь мельтешащие посредники между двумя главными героями, застывшими лицом к лицу: человеком и жизнью. По ощущению в конце достаточно упрямого злого «буду».

По мере чтения обнаруживается, что автор, кроме излюбленных приемов стихосложения, имеет также склонность к тематическому объединению стихов. Книга не разделена на блоки, но внутри нее есть зоны, где приоритет отдается стихам одной направленности. Неторопливая череда стихов об осени. «Осень ржавит листву», «Сотни туч вороных, и гнедых, и каурых, и серых…» (Тучи), «И, словно рана, глубока / на сердце осень» (Осень), «Высохший лист, как флаг, / треплется на ветру» (Никогда). Об осени сказано много.

Есть в книге и территория, где царствует зима. Стихи о зиме идут подряд, льнут друг к другу, и автор не хочет прерывать череду, давая ей полностью высказаться. «Надрываются, дуют метели, / и стоят, чуть насупясь, дома» (Надрываются, дуют метели), «О чем справляться, как не о погоде, / у хмурого, седого декабря» (О чем еще писать, как не о лете). Да, стихов о лете много, они являются фактической фактурой, лето – тот общий фон, на котором проступают, то осень, то зима, а то жизнеутверждающим клином летят стихи о весне: «Вот тут-то внезапно, как выстрел, случается март» (Вот так и бывает).

И есть в книге «детская площадка». «Помню конфетный фантик / в мягких кошачьих лапах / и себя, читающего Маршака без запинки; / солнце, по утрам разлитое в доме, и запах / овечьей шерсти, керосина / и топленого молока из крынки» (Воспоминания детства). Как стихи об осени, о зиме, весне, здесь объединены стихи о детстве. Детство как время года.

Разобрать все стихи книги невозможно. Любой может прочитать их и составить свое мнение. В пределах этой статьи произведен отбор, хоть и достаточно случайный, но верное общее впечатление о поэте сложилось. Однако листая напоследок страницы книги «Только стихи», обнаруживаешь, что строки, четверостишья, названия привязывают к себе, зовут остановиться.

И вдруг понимаешь, что придется останавливаться на каждом шагу. Вот здесь и заключается тайное очарование хорошей книги, которая не отпускает и предлагает все новые и новые реплики для дискуссий высшего пилотажа. И если, следуя за Михаилом Анчаровым, сравнить полет с поэтическим вдохновением, то слова Андрея Ивонина из стихотворения «Летчик» могут быть отнесены и к поэтическому творчеству.

 

Я невесом и легок, словно пух,

От скорости захватывает дух.

Здесь дальше горизонт и ярче звезды.

Крылом поймав воздушную струю,

я ей дышу и пьяный ветер пью…

Об авторе: Галина Щербова – поэт, прозаик, критик. Родилась и живет в Москве. Окончила Институт журналистики и литературного творчества. Начала публиковаться с 2009 года в журнале «Москва», стихи также публиковались в журналах «Арион», «Новый мир», «Литературная учеба», в «Литературной газете». Автор четырех поэтических сборников, в том числе в серии «СТО стихотворений» издательства «Прогресс-Плеяда» (2013), двух книг прозы, статей в области художественной критики и культурологии. Лауреат премии журнала «Москва» за цикл стихотворений «Путешествие» (2010, № 4).

Анна Аликевич. Он пошел поперек. Рецензия на книгу Е.Волкова «Натюрморт. Стихи»

 

ОН ПОШЕЛ ПОПЕРЕК…

(О книге Евгения Игоревича Волкова «Натюрморт. Стихи». — М.: Стеклограф, 2023. — 88 c.)

Четвертая, как нам подсказывает всемогущая сеть, поэтическая книга белорусского автора Евгения Игоревича Волкова названа «Натюрморт». Такое решение, учитывая содержание сборника, приобретает иронический оттенок. Потому что никакого эстетства, любви к живописи или любования садом земным в его поэзии мы не найдем. Оттенок препарирования, неблагоговейного изучения внешнего мира, личных и социальных обстоятельств, разумеется, присутствует в книге. Но художник в первую очередь обостряет гармонию и божественное, уже наличествующие в сочетании предметов. Тогда как Волков скорее следует постулату, что и в ужасном есть прекрасное, и музыку можно обрести там, где на первый взгляд лишь неприглядная груда камней. Здесь, в сборнике, «неодушевленная природа», если вспомнить «мягкий» перевод термина, в равной мере характеристика и современного человека, и окружающей его переходной эпохи. Сперва эта книга кажется ребусом единого текста, вовлекающим и растущим над землей туманом поэтической вязи: мы больше любопытствуем, как это сделано, нежели серьезно задумываемся, о чем это. Да ведь и время сейчас такое, когда можно писать о прошлом, о будущем, о мистическом, альтернативном, а вот о реалиях сегодняшнего дня – и слов не найти. Так что иносказательный, «надвое говорящий» мир Волкова весьма кстати. Как и его ревизия собственной жизни: хотела пошутить, «сама суть неожиданной древности», видимо, авторский скепсис все же заразен. Технические навыки автора, демонстрирующего свое мастерство работы со словом, – уже не попытка молодого поэта блеснуть умением, а органичная манера, сроднившаяся с рассказчиком за годы. Поэтому здесь мы считаем должным больше говорить о предмете сборника, нежели о его художественном исполнении. Хочется начать с мелодического, элегического фрагмента, с трудом обнаруженного на просторах поэтического эксперимента.

и обреченно лист полощется

и холода

я повторяю в одиночестве

светлеет осенью вода

душа оголена как дерево

и воздух тоньше чем слюда

и солнце блещет неуверенно

светлеет осенью вода

вода светлеет каждой осенью —

в реке литой

стоят под утро травы с проседью

и ты постой

Критики утверждают, что мы присутствуем при завершении эпохи постмодернизма, деконструкции, поэтической эклектики, как бы расколотой, распыленной личности, превращающей самое себя в текст. Сейчас в литературе стартуют противоположные тенденции – поиск нового героя, целостной личности, возрождение однозначной нравственной нормы, в каком-то смысле простота образа и сюжета, но в то же время это и вечное возвращение к аналогичному периоду советской эпохи, а не что-то неожиданное. И вот на фоне этого нового ростка книга Волкова представляется неким последним поклоном уходящему стилю (вернее, многостилью, пестроте, смешению всего со всем) 90-х – 2010-х. Настоящая поэзия, как говорит Борис Кутенков, никогда не может быть заранее предугаданной историей, однозначным высказыванием. И эта двойственность, множественность толкований, которые мы наблюдаем и у Евгения Волкова, говорит в пользу минимальной функциональности, минимального дидактизма. То есть речь о служении в первую очередь опыту души и личному наблюдению, а не влиянию социума и принятых установок. Никто бы не назвал поэзию Волкова прямым бунтом против устоев – на современном фоне она весьма корректна, в ней много игры, а ведь это здоровая природа человека играющего, и при таком подходе даже смелые, хулиганские реплики выглядят уместно, контекстно. Тем не менее, анализ бытия и философские выводы поэта совсем не смешны. Ведь это известное разочарование, деромантизация, «горечь сорокалетних», как такое явление называется в психологической области. Нет, это вовсе не «мысль государственная», а скорее «мысль человеческая», идущая от осознания, что частный человек и «большая идея» во все времена были разделены – и вдобавок они не друзья. Великие свершения ХХ века породили старшее поколение патриотов Союза, тружеников ради коммунистического завтра, но и противовес им – поколение бунта, отрицания, борьбы за историческую истину, а не за нас возвышающий обман. По крайней мере, оба эти поколения знали, за что они стоят. Но сейчас все иначе – автор принадлежит как раз к той исторической пересменке, которая началась во второй половине 80-х и закончилась в конце десятых, – закончилась ли? Нередко эти люди познали и горечь разочарования в идеалах дедов, и сомнение в протестной культуре отцов, и это двойное постижение истории на чужом опыте словно бы суммировалось в печальную иронию, отсутствие конкретного списка убеждений, человек политический отошел на задний план, а сменил его человек философский, существо ироничное и автономно мыслящее. Евгений Волков – как раз голос этого промежутка. Более того, в наши дни, когда мировая история после условного затишья выходит на новый виток, этот событийный толчок катализирует формирование новых взглядов, очередную (пере)оценку реальности, способствуя большей психологической зрелости даже тех, кто порой представляется нам старшим поколением.

Сборник открывается стихотворением «Никто», посвященным поэту-ровеснику. Речь вовсе не о хитроумном герое мифа, а о том самом человеке промежутка, испытывающем влияние и эзопова языка андеграунда, и иронии концептуализма, и «Московского времени», и «Метаметафористов». Словом, находящимся под перекрестным огнем тенденций, танцующим под ним, как шарнирный солдат постсоветского дискурса. Безусловно, карнавальная культура, очень умеренный призвук Danse macabre прочитываются в творчестве Волкова, но не определяют его. Подобно тому как Одиссей ускользает от Циклопа, лирический герой ускользает от взгляда доминирующей Истории. И эта позиция распыления, скрытой мудрости печального шута при авторитарном короле, позволяет ему исчезнуть и пересобраться в нечто иное, но свое, а не привитое контекстом прошлого. Между героем и антигероем появляется еще и не-герой, то есть персонаж с выпущенным воздухом пафоса, но зато имеющий достаточно смелости воплотить новый тип личности.

я есть никто рожденный быть никем

причудой садом тропкою осиной

и потому без права на потом —

копьем судьбы из неподкупной стали

я уходил рассветным кораблем

чтоб стать не тем кого всегда вы знали

и был всему единственным ключом —

огнем свечи и ароматом воска

водой в реке или ее ручьем

и пылью на закате взвитой войском

Пародийное, на первый взгляд, стихотворение «Сусальный ангел» хорошо показывает систему приемов автора – это гиперинтертекстуальность, эквилибристика стиха (при этом достаточно печального по смыслу), постоянный диалог-пересмешничество с литературным полем, который не есть обесценивание романтического мировосприятия, а лишь переосмысление. В современной поэзии «эксперимент с языком» нередко оттягивает на себя все внимание читателя, в то время как нарратив оскудевает (например, Егор Евсюков). Здесь такого не происходит: поэтика играет сама по себе («Я не игрок, я игра»), а смыслы словно бы текут независимо, это говорит об определенной зрелости автора и его личности. Конечно, когда ты прочел строчку и засмеялся, то лиризму текста в целом это не способствует. Но между «средним» Александром Блоком и шедевром Домбровского: «Выхожу я ночью из барака, //Светит месяц, желтый, как собака» есть еще многочисленные деления на шкале поэтической (не)приемлемости. Меланхолический, эрудированный, в чем-то склонный к ностальгии герой Волкова (как это ни удивительно) прикрывает профанным карнавальным фиглярством свою чувствительную, отрезвленную эпохой натуру. «Непотребство» концептуализма – примета освобожденного времени пересменки – становится не более чем опознавательной привязкой к верстовому столбу века. По природе Волков не циничен, он никоим образом не вырождается в ответвление попсового анекдота, однако обозначает свои границы, отгоняя от них доморощенного конформиста.

на антресоли мира взвит антарес —

и ждут перины дома периньон

где сдаст мне угол менетекелфарес

и успокоит человек с ружьем <…>

и подвывая в небо черной пастью

лишь потому приемлю темноту —

что содрогаясь от избытка счастья

трепещут рыбы у тебя во рту…

Скажу Вам то, чего Вы не знаете, – обесценивающий романтическое кредо манифестный «Сусальный ангел», в котором лирический герой пускается во все тяжкие, наказав душе сидеть дома, – это не только есенинское «Оторвал я тень свою от тела…». В последнем герой расстается с музыкой и красотой, причиняющими ему страдания, чтобы жить «как люди», но ничего не выходит. Это и древняя арабская сказка, в которой юноша выгоняет душу во тьму, мотивируя это ее ненужностью, излишком. Вернувшись, душа подговаривает его на зло, потому что впитала в себя грехи и преступления мира, научилась быть «счастливой, как люди»: обманывая, обкрадывая, льстя, делая подлость и даже убивая спутника вожделенного человека. Здесь же герой попадает не в откровенно вседозволенное (как в арабской сказке), но в поставленное с ног на голову пространство. Где храм искусства травестируется, а человек понимает, что вот это – и есть тот «наизнаночный» мир, который он создал, в котором ему жить и занимать нишу.

Если же говорить о социальных, а не только «саморефлексивных» мотивах Волкова, то здесь куда меньше загадок. Волшебный позднесоветский мир (а был ли мальчик?) перешел в горькое послевкусие капитализма, «Позови меня, грусть-печаль моя…» сменилась «Прикладным катехизисом сук и воров». И этот перестроечный опыт превратил интеллигента во втором поколении в представителя маргинального мира, мечущегося между трагикомическим бизнесом, физической расправой и мечтами о прекрасном прошлом. Сохранить в себе поэта (хочется под влиянием пародийного начала Волкова спросить, возможна ли поэзия после перестройки?) 

можно – но отнюдь не прежнего.

сурьмою глаз подводит басурман —

стучат с небес бог весть кому куранты

всем побежденным горе от ума

и жареное сало саламандры

здесь я готов работать за еду —

не мучаясь но мыкаясь да каясь

с чужим лицом опять бежать пруду

роняясь оба и обороняясь

Нередко упоминают в «толстяках», что поэт старшего поколения, если только он не пришел к статусу «живого классика», ныне мало кому интересен, а особенно его так называемая эволюция. Однако все ждут «новое (экономическое) чудо» – молодое дарование, готовое не только отразить надежды современников, но и быть рыночно востребованным. И время удовлетворяет этот запрос: под медийным соусом, с политическим привкусом, с хайпом, как это называется, но современник получает порцию того, что ему грезилось. Однако как же быть всем тем, кого уже «не ждут»? Ведь они по-прежнему есть. В советскую эпоху к поэту со школьной скамьи серьезно не относились, сегодня от такового ждут чуть ли не мессианства. Миллениал должен явить свою зрелость, социальную востребованность, показать, как его инфантилизм трансформировался в новую опору. В то время как поколение перестройки начинает отходить от сцены, от него если чего-то и хотят, то образца – канонического текста, сухого профессионализма, мудрости, накопленной с годами. И здесь мы наблюдаем совсем не то, потому что именно рожденные в 60-е и 70-е оказались сюрпризом! Они пережили слишком много формаций слишком быстро, и в итоге «консерватизм» их, ожидаемый к зрелости, принимает неожиданные формы.

зияют нимбы в блеске пергидроля —

и в небе виснет месяц белозуб

и шарль де голль русалку алку голя

врывается ища губами губ

кого куда кому какое дело —

когда не видно донышка и дна

в местах где тяга тела тяготела

и ночь была невнятна и нежна

а то что все беременно и бренно —

разрулит ночь и утренний стояк

пускай во сне испустит сок равенна

и упадет в ладоши доширак

Впервые несколько лет назад столкнувшись с феноменом «консервативного авангарда», то есть некоторой стилистической и смысловой революционности в стихе, стабильно, системно проявляющейся у зрелого поэта, я испытала недоумение. Эксперименты и эпатаж юности вместо того, чтобы вылиться постепенно в мелодическую регулярность и накопленную гармонию, превратились в изводы концептуализма и даже техницизма. Особый путь? Да, когда лиризм идет по убывающей на протяжении траектории автора, читатель иногда не готов к этому. Не тот читатель, который сам поэт, а просто – «средний». Последний же просто так и останется стоять в недоуменном удивлении, словно тот, кто должен уйти в землю, вдруг взял и залез на небо по приставной лестнице.