Вячеслав Попов. Сны. Онейрическая проза

 

SI-FI

 
Давно уже, лет, наверное, пятнадцать, если не двадцать, назад, приснился мне сюжет чего-то научно фантастического. Я это не то видел, не то сочинял, а скорее всего, кто-то мне увлекательно пересказывал свое. Может быть, Докинз, которым я был тогда увлечен.
Археологи, раскопки. Как-то сразу ясно, что, по условиям этого мира, основной двигатель технологического прогресса — археология: весь цвет науки сосредоточен на интерпретации и попытках прикладного использованию артефактов, созданных некоей палеоцивилизацией. В общем, ничего особенного, вариация на тему «Пикника на обочине», только в этом мире многое реально стоит на фундаменте ископаемых знаний, настоящее здесь вечно догоняет прошлое, а будущее неизменно от него отстает.
Но был в сюжете некоторый, что ли, богоискательский аспект.
Эти мои археологи натыкаются на какие-то изображения — а это большая редкость, поскольку палеоцивилизация была высокотехнологичная и высокоэкологичная (биоразлагемость и т.д.), сохранившихся аналоговых носителей информации крайне мало — и на их основании приходят к выводу, что предки нынешнего «человечества» (это не вполне и не обязательно люди) были для «палео» серьезной напастью — чем-то вроде крыс или тараканов, только гораздо хуже. Судя по всему, «палео» настолько не справлялись с ними, что демонизировали. И, конечно, изощренно гнобили, чем, как догадываются эволюционистски мыслящие археологи, отточили биологическую приспособляемость этих тварей до такой степени, что те смогли пережить жуткие катаклизмы (которым не без основания приписывается техногенная природа). Именно эта роковая борьба, суровая закалка в горниле палеоизуверств, догадываются археологи, создала предпосылки для появления у их предков зачатков интеллекта, впоследствии бурно развившегося.
И вот эти археологии размышляют вслух и приходят к выводу, что фигура Творца в традиционных религиях должна толковаться именно так: «человек» действительно создан, но в негативном смысле, как объект уничтожения. И как-то им грустно и больно от этого.
 

СЫН БАЗА

 
…вагон, больше похожий на поликлинику моего детства (длинный барак с белеными потолками и зелеными стенами). Кто-то из пассажиров в нем явно жил — домашняя одежда, снование из комнаты в комнату по длинному коридору с палками люминесцентных ламп на потолке. Я вышел через стеклянные двери на какой-то станции, не то что бы метро, скорее МЦК, как-то вроде бы не вполне добровольно и не вполне понимая, где оказался.
Потом провал.
Очнулся на пустыре, голый, если не считать огромного грязноватого банного полотенца, в которое можно завернуться как в тогу, что я и сделал. Я не мог припомнить один ли я ехал, вообще не понимал, кто я, откуда, хотя помнил, что, когда ехал и высаживался, был в порядке. Шаг за шагом по лужам и бетону оказался на вполне ухоженной улице, помыкался туда-сюда в поисках входа в метро или вообще чего-то знакомого. Как-то понял, что стою на Страстной и напротив «Пушкинского» — кто-то довел, свернул в смутно знакомую подворотню.
И вот я внутри. Это коридоры частного художественного вуза, не помню, как он называется, мы туда приходили с моим сыном Ф., когда искали место, где он мог бы учиться. Меня узнают, но обращаются странно, как с ребенком. Девушки в нелепых сценических нарядах, кто в джинсовых скафандрах, кто в корсажах, кто в балетных пачках гладят меня по голове, норовят в шутку усадить на колени, я вырываюсь, пытаюсь что-либо про себя объяснить, но получается нечленораздельно. Это вызывает смех. Постепенно впадаю в ярость и в момент очередного посягательства так выворачиваюсь, что вижу сверху и со стороны свою голову — уродливую, небольшую, покрытую ежиком рыжих волос и страшными шрамами.
Тут я понимаю, что я погибший в автомобильной аварии сын австралийского кинорежиссера База Лурмана, о котором он написал книгу. В ней рассказывается альтернативный финал — я выжил, но стал умственно неполноценным. Мир в книге показан моими глазами. И теперь Баз приехал в Москву снимать по своей книге фильм. И в процессе съемки я/сын База, который в кадре не появляется (все снимается налобной камерой с моей/его точки зрения), неким образом воскрес в настоящего меня, и с этим непонятно, что делать.
Я ощупываю шрамы и волосы на своем черепе и просыпаюсь от головной боли.
 

СНЫ О КНИЖНЫХ

 
Выясняется, например, что в недалеком районе Бийска в желтом торговом центре, отделанном внутри деревянными панелями, работает годами тайный книжный. Он устроен странно: входишь через неприметную дверь без номера и вывески и попадаешь в несложный лабиринт уставленных книжными полками комнат, в каждой из которых может находиться только один человек. Двери в соседние комнаты — они в каждой стене — открываются автоматически, когда оттуда уходит предыдущий покупатель. Если открытой дверью вовремя не воспользоваться, есть риск застрять надолго.
Попасть в этот книжный впервые можно либо совершенно случайно, ошибившись дверью, либо если кто-то расскажет и покажет. Но дело в том, что разглашать факт существования тайного книжного строго запрещено: каждый посетитель-новичок на выходе дает соответствующую подписку; его знакомят с правилами, фотографируют, заносят в картотеку. Если же кто-то тебе, уже посвященному, рассказывает об этом магазине, ты обязан сообщать об этом в магазинную администрацию — таковы правила. Но иногда это просто такая проверка лояльности, административная провокация. При этом, если тому, кто попал туда по наводке, повезет сдать именно нарушителя подписки, а не участника проверки, он получает право легально привести нового члена.
Я туда попал случайно — искал туалет, тоже тайный, без вывески, а попал туда. И дико мучился от того, что не столько смотрю книги — а там есть все! — сколько жду, когда откроется следующая дверь, чтобы скорее уже выбраться.
Это версия возвратного сна про внезапно обнаруживаемый секретный букинистический магазин. Чаще всего я там стою у полок со всей возможной фантастикой, даже «Байкал» с «Улиткой на склоне» там есть, и я при деньгах, — и молюсь про себя: только бы не сон… только бы не сон...
Очень отчетливо помню ощущение дежавю оттуда, посетившее когда-то в 2000-х в совершенно реальном букинистическом отделе «Москвы»: стоят целые лотки со всевозможной фантастикой... и странный ужас от того, что они мне и даром не нужны.
 

НЕДОУКУС

 
Сегодня был в какой-то очень северной Америке. Шел густой медленный снег, за спиной неподвижно клубился великанский лес — облачный фронт, сплетенный из снега, хвои и ветвей.
Я ходил туда. Помню только гулкую тишину и ощущение своей малости у подножия испещренных снежным крапом комлистых стволов.
Я вышел на простор и высматриваю подходящий спуск к дороге в поселок, вдоль которой тянется праздничная перекличка голосов, весело покачивающиеся злато-розовые огни, мирный собачий лай.
Примериваюсь к крутой тропке — не придется ли, если решусь, катиться кубарем, оступившись? Рядом начинается более пологий и рыхлый спуск.
Иду по нему.
Примерно на середине пути меня замечают собаки. Они затихают и замирают. Пару секунд стоят с повернутыми в мою сторону мордами. Я знаю, что они здесь умны и умеют договариваться между собой и с людьми.
Одна из них отделяется от растянутой группы идущих — я знаю, что идут они от местной церкви, светлое зарево и тонкий шпиль которой видно из-за облачка заснеженной рощицы внизу — и ныряющей побежкой устремляется ко мне.
Собаке я не доверяю — я чужак — и рефлекторно втягиваю руки из рукавов под тулуп к бокам. Собака, подбежав, молча вцепляется в пустой рукав и, слегка поматывая головой, повелительно тянет меня за собой. Я подчиняюсь. Прежде чем отпустить меня, она ловко и коротко прихватывает сквозь тулуп мое запястье, как бы говоря: наивный ты парень, вижу тебя как облупленного.
И почему-то этот недоукус вызывает у меня ощущение собственного сиротства и невероятного уюта этого мира.
Тут-то — от комка в горле — я и проснулся.
 

РЕВНОСТЬ ТЕЛА

 
Давно уже удивляет, насколько яркими и звонко реалистичными стали сны. Я бы даже сказал: реалистичнее реальности. Не по драматургии — в них по-прежнему случается отменная чушь или вопиющие чудеса.
Прежде, когда ад или туповатый абсурд начинали зашкаливать, я почти на автомате катапультировался или выныривал оттуда: чувствуешь лажу, говоришь: «Не верю!» или орешь, если страшно,— и ты дома, в своей постели.
А сейчас, бывает, по несколько раз за сон проверяю себя: сплю? — да быть того не может! — и продолжаю блуждать по странным, а то и опасными местам, зачарованный яркостью цветов, многомерностью звука, собственной легкостью и как-то изнутри ощущаемой вседозволенностью молодости и здоровья.
Думаю, дело в том, что сенсорное восприятие в бодрственном состоянии с возрастом забивают различные телесные шумы (скотомы, боли и побаливания, гудения и поднывания, общую скованность мышц и суставов), а во сне тело помнит себя свежим, незапиленным, неразмагниченным.
Или ради этого забытого наяву ощущения и снит себе тело эти сны?
Так бы и жил в них безвылазно... Но в какой-то момент изношенное тело грубо и раздраженно будит посреди порой совершенно нормального логичного разговора или спокойной поездки в транспорте.
Как-то ревниво будит, я бы сказал.
 

РЮКЗАК

 
Я вернулся уже вечером. Прежде чем подняться в квартиру, решил выпить кофе на летней веранде подвальной кафешки. Там активно тусовалась какая-то молодежь. Я спросил у хихикавших по соседству девушек, не занят ли столик.
— Нет-нет... Занимайте... Ой, так это вы! — воскликнула якобы узнавшая меня длинноволосая в мужской фетровой шляпе и с пирсингом в бровях и губах. — Садитесь скорее, я хочу задать вам несколько вопросов. Искусствоведческого, социологического и педагогического характера.
Я почему-то смутился и, не дожидаясь официанта, пошел вниз за сигаретами. Сигареты мне продали, но бармен сказал:
— Мероприятие закончилось. Кафе закрыто, увы.
Мои соседки сидели за столиком, остальные собирались — только тут я понял, что все они — парни и девушки неформально-студенческого вида — одна компания.
— Так как насчет пары вопросов? — напомнила длинноволосая.
Пока я настраивался на верный дружелюбно-уклончивый тон, столики стремительно пустели. Я хватился оставленного на стуле рюкзака — его не было. Парни и девушки — в том числе «моя», в шляпе и пирсинге — рассыпались, как по сигналу, удаляющимися силуэтами в фиолетовых сумерках набережной.
— Верните рюкзак! — кричал я вслед непонятно кому. — Там ничего интересного, только паспорт и пара книг! Я вам заплачу!
Перспектива остаться без паспорта ужасала. Паника сковала меня своим черным электричеством.
Я попробовал пуститься вдогонку — но, конечно, это было бы напрасно. Бессильно пометавшись по улице, я вернулся. Заглянув под все столы и ничего не найдя, я подошел к большому контейнеру со строительным мусором. Там я различил, скорее наощупь, чем зрительно, ноги и спину человека, присыпанного цементной пылью, явно мертвого. И рядом свой рюкзак. Я схватил странно потяжелевший рюкзак и тут же понял: я влип и мне не выпутаться.
И все потому, что я старый.
 

ОНЕЙРИЧЕСКИЕ МЕСТА

 
Бывает странное состояние: вспоминаешь сон, и, если тебе удается ухватить и удерживать летучее волокно тающей реальности, внезапно начинают проступать контуры и других снов, относящихся к той же вселенной. Их, этих параллельных вселенных, по моему ощущению, несколько. Например, к той же вселенной, что и сегодняшний, относится сон про внезапно обнаруженные мною в Бийске и разбросанные по всему АБ, Сахарному поселку и дальше до Мясухи руины прекрасных белокаменных строений религиозного назначения. Это архитектура начала прошлого века, уровня Щусева. Я бегаю, судорожно фотографирую и не понимаю, как раньше не замечал и не осознавал этого. Что-то было обстроено баней, что-то — 22-й школой, что-то просматривается на территории сахарного завода, приспособленное под производственные нужды. Помню, кто-то спрашивает: «Интересуетесь? А вы знаете, что на горе отрыли кремль, построенный еще псковитянами?»
 

БЕЗ БОТИНОК

 
В Тарту дождливый день, автобусы гоняют по мостовой огромные серые волны.
Как всегда в Эстонии, у меня ни цента, ни евро.
Я не сразу сообразил, где нахожусь, пока не услышал пение. Плотная группа женщин теснилась в кузове небольшого грузовичка под разноцветным тентом. Я постоял немного на помосте для зрителей. Давали благотворительную оперу или ораторию. Застегнутые на все пуговицы женщины, разных комплекций и возрастов, в шляпках, чепцах, причудливо завязанных платках. В руках ветви, снопы, цветы и плоды. На лицах странный сухой розово-зеленый грим. Сначала пели хором на латыни, потом шел дуэт по-эстонски, потом вступила высокая девушка на птичьем русском, смешно моргая и механически вертя головой:
теперь верь
теперь ширрь
теперь дверрь
в лицо швыррь.
В целом получалось талантливо.
Но я спешу в общежитие. Сегодня мне уезжать.
У меня заняты пакетами руки. Ноги вымокли до колен...
Как-то добрался.
Но, куради райск, стою без ботинок — разулся на остановке, чтобы беречь новую обувь, и там ее оставил...
Комната экологическая. Это значит, что пол земляной, везде изумрудный мох, из всех щелей растет трава, с потолка капает в лужу с ряской и какой-то живностью.
Я стою на стремянке перебираю свою одежду, вся испорчена: рваная, заляпанная, оплавленная.
Чем я тут занимался?
Сосед, простой парень с утиным носом, стоящий напротив по ту сторону шкафа на такой же стремянке, протягивает мне вязаную перчатку:
— Надень как носок, как-нибудь доедешь.
Еду на трехколесном детском велосипеде искать ботинки.
Еду под горку.
В лицо светят фары.

Об авторе: Вячеслав Попов родился в 1966 году в деревне Малые Коряки Смоленской области. Окончил школу в Бийске (Алтайский край). Посещал ЛИТО «Парус» при газете «Бийский рабочий». Учился в Новосибирском, а затем в Тартуском университете (диплом по поэтическому творчеству декабриста Г. С. Батенькова). С 1994 года занимался редакторской работой в книжных издательствах Киева и Санкт-Петербурга, с 2001 года — в «Коммерсанте». К началу 90-х опубликовал полтора десятка стихотворений в газетах «Ленинский путь» и «Бийский рабочий» (Бийск), «Вперед» и «Alma Mater» (Тарту), альманахе «Алтай» (Барнаул), журнале «Смена» (Москва) и «Митином журнале» (Ленинград). В дальнейшем, вплоть до 2018 года, попыток напечататься не предпринимал. До 2018 года практически не публиковался. В последние годы подборки стихотворений вышли в журналах «Знамя» (№4, 2018; №6, 2019; №2, 2023), «Новый журнал» (№304, 2021), «Пироскаф» (№1, 2023) и ряде сетевых изданий. В 2022 году стал лауреатом Малой премии «Московский счет» за лучшую поэтическую дебютную книгу 2021 года: «Там» (М.: ОГИ, 2021).

Ольга Балла. Точное количество жизни. Рецензия на книгу Вячеслава Попова "Там"

Книга стихов Вячеслава Попова, первая после двадцатилетнего молчания поэта (и вообще пока единственная), вышла уже три, почти четыре года назад. Невозможно не использовать повод проговорить ее теперь, когда уже ни одно издание не берет рецензий на такие давние книжки; тем более, что рецензиями книга совсем не избалована. Кажется, их было всего-то две — если не считать вышедщие в 3-м номере «Волги» за этот год «герметевтических этюдов» Григория Беневича, посвященных отдельным стихотворениям Попова (на самом деле — о принципах его поэтической работы вообще, но от обобщающей позиции автор этюдов с самого начала отказывается): одна — новосибирского поэта Александра Кривошеева, написанная как частное высказывание и выложенная самим поэтом у себя в не приветствуемой ныне в нашем отечестве соцсети, и еще одного поэта — Оли Скорлупкиной, выложенная опять-таки в соцсети, по счастью, на сей раз уже в приветствуемой, — в ВК-группе сообщества «Орден кромешных поэтов», очень вдумчивая и понимающая. Но это все.
Собранные в эту книгу стихи (в аннотации к книге сказано — написанные в 2018-2020 годах, на самом деле сюда вошли и отдельные тексты 1990-х) — высказывания двух типов. Во-первых — легкая по видимости силлабо-тоника, несколько, пожалуй, архаичная для нынешних времен, — но, вполне возможно, в том и замысел ее — в отстранении от времени с его суетами. Это специальная такая простота: не то что мнимая, но умышленная — чтобы не отвлекать от внутренней сложности, а, напротив того, сосредоточивать на ней внимание. И тишина — а в этом модусе поэтическая речь Попова принципиально тиха — для того же: чтобы собственным голосом не заглушить главного. Что до времени, то в сколько-нибудь полном объеме время в книге одно — прошлое, детство на Алтае, в меньшей степени — юность в Тарту, там его много, оно плотное и жгучее. Печаль жизни (реже — счастливое опьянение жизнью, как, скажем, в воспоминаниях о том, как однажды в поезде «от счастья не спалось»), то густо-чувственная, то совсем прозрачная, плотно упакованная в твердые стихотворные формы.
Во-вторых — верлибры, устроенные как будто даже еще проще, чем высказывания в твердых формах: прямые описания событий и ситуаций.
Попов мыслит циклами, тематическими линиями (скорее, тематическими облаками) — так выстроена и ныне осмысляемая нами книга. Всего их здесь восемь: «Нечто об ангелах», «Бумажные боги», «Бия, Бийск, АБ», «Немцы», «Красота», «Погружение», «Слышишь? Помнишь?», «Прохожие стихи». Он не то чтобы пишет циклами, но именно что мыслит ими: как свидетельствуют знающие люди , он собирает тексты, написанные в разное время, в некоторые единства с общей логикой, с сквозным мотивом, меньшие, чем книга, и способные составить ее, будучи выстроены в определенном порядке. Так в этом случае и происходит: перед нами составленное из нескольких циклов цельное сложное высказывание. В соответствии с внутренним устройством текстов, с характером текстовой ткани эти циклы возможно разделить на «прозрачные» и «плотные». Понятно, что выстроена эта последовательность не в хронологическом порядке, но в соответствии с внутренним временем книги, которое у нее несомненно есть, циклы столь же отчетливо делятся на «ранние» и «поздние». Ранние — прозрачны. Поздние — плотны. Прозрачность с легкостью отчасти возвращаются только в заключительном цикле — в «Прохожих стихах». там, где о ближайшей, подручной повседневности. Люди в метро, на улицах, в кафе. Отдельные, точечные ситуации.
Начинается книга с ангельского цикла — и сразу с парадокса: «на могилу ангела». Да какие же могилы у бессмертных ангелов? — а вот тем не менее. Первое же стихотворение — которому положено быть ключом ко всему остальному — сразу и о невозможном, и о смерти, и о хрупкости:

на могилу ангела
девочка пришла
хрупкая как ампула
тонкого стекла
ах как в ней колышется
смешано с душой
точное количество
жизни небольшой

Легкое как дыхание, негромкое как шепот, это стихотворение называется «Юность», но оно почти детское, а может быть, и не почти. И не только внешней простотой, да и не в первую очередь ею, а тем, что оно — сразу о самом важном. Детская поэзия ведь занята прежде всего тем, что ориентирует растущего человека в мире, показывает, что в этом мире к чему. Вот и Попов показывает нам, растущим, то же самое.
И да, помогает тем, кто забыл, что он все еще растет, — вспомнить об этом.
В следующем же стихотворении ангел снова в нетипичном для себя контексте (как будто мы знаем, что для них типично!): он возникает в плацкартном, забитом спящими вагоне в облике «кривоногого казаха» для одного-единственного человека, невидимый никому другому. Еще один ангел, заботясь даже не о человеке, а о корове, несет за ней по пастбищу «семисвечник из ветви кедровой».
Попов, конечно, в одном из своих обликов – тайновидец. Ему еще и не такое видно. Ангелология его, вообще, если возможно так выразиться, его поэтическое учение о незримых и таинственных существах и сущностях нетривиально, неожиданно, разнообразно и текстами этой книги наверняка не исчерпывается. Он способен углядеть, скажем, «шестирукого человечка» таинственной природы над ангельским семисвечником, повинуясь движениям которого, меняются местами предметы, заменяющие в семисвечнике пламя; ангелы же являются ему где угодно (легко заметить, что в качестве места появления они предпочитают железную дорогу — пространство промежуточное, не там и не здесь) и в обличии не только человеческом (включая даже собственное обличье лирического субъекта: «я — не божий, но ангел тоже, / с сердцем мертвым, душой немой»), но и, например, в облике диких собак («Бегут сквозь райские снега, / глотая воздух музыкальный, / собаки дикие слегка, / их морды весело оскалены» — это они). И ангеличность — совсем не благостное нечто, устроенное для удобства человека и вмещающееся в его понимание: присутствие ангела жутко. Угадав ангела в железнодорожной попутчице, шестнадцатилетней «девчонке-сету», лирический герой говорит: «Я знакомиться с ней не буду, / буду в ужасе наблюдать, / как ее холодком повсюду / разливается благодать». Пуще того, он видит ангелов как смертных (в первом стихотворении мы это уже заметили), но значит, и рождающихся, — и в одном из стихотворений прослеживает процесс вылупления еще недооформившегося ангела из личинки. Кстати, человеку это, судя по интонациям, опять-таки не сулит ничего хорошего: «скоро ангелом он станет / скоро крылья отрастит / и уж он тебя застанет / он тебя оповестит».
(Кстати, ангелы будут изредка залетать и в более поздние циклы книги.)
Цикл «Бумажные боги» населяют как будто писатели — почти все уже умершие (Чехов, Пушкин, Толстой, Кузмин, Вагинов, Булгаков, Хармс, Заболоцкий… — и их поэт-духовидец тоже видит: «Я вижу их, я вижу! — их вязаные колпаки, словесный пар, клубящийся у рта отрывистыми облачками…»). Встречаются — на равных правах с умершими и даже в одном пространстве с ними — и живые, но они обозначены инициалами и появляются во сне («на днях мне приснился поэт Д.Б. / приснилась поэт И.К.» — почему-то сразу понятно, кто это, — «Елена Шварц позвала их к себе на вечер в один ДК»); их книги, их персонажи (Савельич, Петруша Гринев, Андрей Болконский, доктор Живаго…). Впрочем, читатель, пройдя сквозь первый цикл и уже представляя себе некоторые особенности авторской оптики, догадывается: уж не разновидность ли они (страшных, нечеловеческих) сущностей, другую — и другую ли? — разновидность которых мы видели в «ангельском» цикле? «А Кузмин, как Вий, поднял веки, а под веками пустота…» (Тут читатель замирает, поймав себя на мысли: а ну как в этой книге поэта-духовидца, самой последовательностью циклов, описано устройство мироздания, иерархия населяющих его существ, сверху вниз, от высшего уровня — ангелов — все ниже, ниже…? — от ангелов — через писателей и литературных героев — к просто-людям; сначала — к коренным людям памяти, потом — к моментальным людям на улице.) Каждый из здешних героев способен на миросозидающие, демиургические действия. Даже персонажи книг:

Живаго спускается к Каме
и трогает Каму руками,
над страшной ее широтой
летит, сирота сиротой,
и шепчет в себя все надрывней:
«Река нарекается Рыньвой».

Что уж говорить об их авторах, — те способны, пожалуй, и на действия мироразрушительные:

прочел заболоцкий прекрасный поэт
не глядя в тетрадку столбцы
хозяйка квартиры алиса порет
гостям подала голубцы
поэты введенский и хармс (ювачев)
едва прикоснулись к еде
и все понимали расходится шов
и кажется видели где

Несомненно, в глубокой связи со всем этим — то, что одна из настойчивых тем стихотворений Попова — смерть, точнее, пересечение границы между нашим и иным планами существования, а то и существование уже по ту сторону границы. В стихотворениях «ангельского» цикла такое — если и не в каждом тексте, то очень часто: Андрея Петровича из одноименного стихотворения по ту сторону встречает ангел «и тихо шепчет душе немой: “Ты мой котенок... Хороший мой... Иди, не бойся. Пора домой!”», и в стихотворении «Латынь» ангел ведет по небесному Стокгольму тех, кто явно уже пересек границу; но вот она и средь бумажных богов:

люди? люди только снятся
смерть как зеркало несут
полно зеркала стесняться
что нам смерть? пустой сосуд

Это произносит булгаковский герой, но так ли важно, кто именно? А персонажи смертны («вчера хоронили фарятьева»), не говоря уже об их авторах (бронзовка прилетает к Бродскому не куда-нибудь, а на его могилу).
Еще одна тема — скорее, еще одно пространство, в котором все происходит (но не все ли вообще происходит там?) — сон: самого лирического субъекта, которому снятся поэты Д.Б., И.К. и Елена Шварц, или кого-нибудь из писателей — например, другого Шварца, Евгения, в руках которого телефонная трубка оборачивается трубчатой костью (и уж не человеческой ли?).
А вот и третья тема, она же и пространство — заметно уступающая в настойчивости двум первым, но, чую, родственная им — и присутствующая некоторым фоном, мы ее знаем, как ни удивительно, уже по «ангельскому» циклу. В «Бумажных богах» именно там лирический субъект встречается с (умершим больше сорока лет назад, потому и названным полным именем) Леонидом Цыпкиным, автором «Лета в Бадене», — пусть только с его книгой, но тем не менее:

«Сапсан» летит внутри метели
опасной красной полосой,
несет меня на три недели
в любимый город полусвой.
Я «Лето в Бадене» читаю,
прочел примерно полпути.
Прекрасный Цыпкин, я считаю,
попутней прозы не найти.

Стихотворение кажется необязательной рифмованной записью в дневнике-сиюминутнике, просто фиксирующей то, что происходит. Но ведь это — железная дорога, место не-там-и-не-здесь, место перехода, и происходящее на ней всегда так или иначе указывает за здешние пределы.
Следующий цикл — геобиографический: «Бия, Бийск, АБ », — о пространствах (казалось бы?) вполне земных и осязаемых, с которыми связано детство автора («...Не спал, перебирал всю ночь / картины детства, лица Бийска»). И это первый из «поздних» циклов книги, тексты в которых устроены иначе, чем в циклах «ранних» — прозрачных, визионерских, сновидческих.
Тут впервые появляются тексты еще одного типа (а вместе с ними и верлибры, — которые, впрочем, не преобладают) — плотные, чувственные, полные точных, как вбитые гвозди, деталей, они соперничают в описательности с прозой и, пожалуй что, способны по меньшей мере не уступить ей:

февраль 1932 года
юго-западный склон Бийско-Чумышской возвышенности
обрывистый край нагорного лессового плато
излизанный ветром снег
оголенные желто-серые участки грунта
кладбищенские сугробы
с торчащими из них былинками крестов
исчерченная узкими тропками площадка старинной
метеообсерватории
женщина в неуклюжем пальто
в двух платках и подшитых валенках
проверяет термометры и ветрометры
минус пятнадцать по цельсию
штиль
темнеет
в безоблачном и безлунном небе проступают первые звезды

Это о Валентине Михайловне Лосевой, жене философа Лосева, как прямо скажет в конце стихотворения автор (мы догадаемся чуть раньше, как только будут упомянуты «тайная инокиня Афанасия» и «тайный инок Андроник»); но в некотором смысле это даже и неважно, на ее месте мог быть кто угодно. Здесь важна сама ситуация, сама фактура реальности, которая вдруг становится необыкновенно важна и подвергается пристальному рассмотрению.
Начиная с «бийского» цикла тексты заметно «тяжелеют», оплотневают — набухают плотью и обильными подробностями ее.
Впрочем, и в «поздних» циклах книги ощупыванием поверхностной фактуры реальности дело не ограничивается. Осязаемая плоть мира вдруг истончается, и сквозят прежние сквозные темы: смерти, перехода — вот, из самой глубины цикла «Погружение»:

батискаф опускается в бездну
освещает ближайшую тьму
в этой бездне я честно исчезну
неизвестные муки приму
я не верю в отчаянный случай
не прошу мою душу спасти
но ты слушай пожалуйста слушай
а когда замолчу отпусти

Или следующее сразу за ним стихотворение о кротах, которые роют «тысячи черных дыр» и «ныряют в кромешный мир»:

По этим норам, по этим ходам,
ветвистым изгибам тьмы
они нисходят к таким холодам
и звездам такой зимы,
какие даже не снились нам,
какой не приснимся мы.

Григорий Беневич в своих герменевтических этюдах, из некоторой, видимо, осторожности, отказывает стихам Попова в статусе философских («это не философская поэзия в буквальном и содержательном смысле»), хотя сам же упоминает о том, что стихи его выдвигались на премию имени Александра Пятигорского, присуждавшуюся, как известно, «за лучшее философическое сочинение»  независимо от жанра, в котором оно осуществлено, хоть за пост в соцсети. Но если уж философия занимается основами существования — а, думается, именно ими она и занимается, — то эта поэзия как раз такова и в буквальном, и в содержательном смысле. Не отвлекаясь на суету так называемого актуального, Попов, во-первых, самими типами своих текстов («плотными» и «прозрачными») наводит внимание на структуру существования как таковую: на то, что несомненно воспринимается всеми органами чувств и на то, что за всем этим, предположительно, стоит и только угадывается. Особенное же внимание обращает он на жизнь в аспекте ее прозрачности: на ту ее границу, сквозь которую просвечивает нечто, как-то продолжающее жизнь и явно превосходящее ее. И, может быть, удерживающее ее на себе. Как знать.

Об авторе: Ольга Балла (Гертман) – журналист, литературный критик, эссеист. Родилась в 1965 году в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание – сила», редактор отдела критики и библиографии журнала «Знамя». Автор книг «Примечания к ненаписанному» (Т. 1-3, 2010), «Упражнения в бытии» (2016), «Время сновидений» (2018), «Дикоросль: Две тысячи девятнадцатый» (2020), «Сквозной июль» (2020), «Пойманный свет. Смысловые практики в книгах и текстах начала столетия» (2020), «Дикоросль-2: Две тысячи двадцатый» (2021), «Библионавтика: Выписки из бортового журнала библиофага» (2021), «Дышащий чертеж: сны о поэтах и поэзии» (т. 1-2, 2021), «Дикоросль-3: Две тысячи двадцать первый» (2022), «Дикоросль-4: Две тысячи двадцать второй» (2023), «Дикоросль-5: Две тысячи двадцать третий (2024)». Публиковалась в журналах «Новый мир», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Homo Legens», «Вопросы философии», «Дружба народов», «Неприкосновенный запас», «Октябрь» и др. Лауреат премии журнала «Новый мир» в номинации «Критика» (2010), конкурса «Автор года» сетевого портала «Заметки по еврейской истории» и журнала «Семь искусств» (2018), всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2019), премии журнала «Дружба народов» в номинации «Критика» (2021), почетная премия «Неистовый Виссарион» за вклад в развитие критической мысли и книгу «Дышащий чертеж: Сны о поэтах и поэзии» (2023). Живет в Москве.

Вячеслав Попов. Носки и сандалии. Девочка-имя. Рассказы

 

НОСКИ И САНДАЛИИ

Влюбленность — это когда ты понимаешь, что встретился с совершенством. Ты видишь кого-то, и центр твоего мира необъяснимым образом смещается, оказывается не в тебе, а в этом другом, и все твое существо устремляется к нему, как к точке равновесия, с которой ты хочешь совпасть, хоть не знаешь, возможно ли это...

Со мной такое случилось впервые в детском саду. 

Дело было, вероятно, в мае, на прогулке, во дворе садика, собственно, в песочнице. Передо мной сидела девочка из младшей группы. Я знал, как ее зовут: Ляна Бережная (ударение на «а»). Черноглазая, смуглая, вся в сдобных ямочках и перевязочках. Хотя она была очевидным образом младше, я не чувствовал своего превосходства, я был зачарован ею. Ляна не делала ничего особенного — просто неспешно и методично ковырялась в сухом песке совком, насыпала его в жестяную формочку с наклонными волнистыми бортиками, переворачивала формочку, приговаривая: «еще пирожок», откладывала совок и формочку, отряхивала набившиеся в складочки пухлых ладошек песчинки, снова сыпала песок в формочку...

Я тоже делал что-то в этом роде, но исключительно потому, что мне хотелось быть рядом. Я будто чего-то ждал. И это случилось. Ляна сняла сандалики, потом носки, отряхнула своими розовыми ладошками песчинки со своих розовых пяток, надела сандалики, а поверх сандаликов — носки. И посмотрела на меня с веселой улыбкой. Ямочки на ее щеках были прекрасны. В восторге от нее и от того, что она придумала, я тоже снял сандалии и носки и стал пытаться повторить ее чудесный трюк. У меня ничего не получалось, и я знал, что не получится. Ее голубые сандалики были мягкие, матерчатые, всесторонне округлые и застегивались на гладкую круглую кнопочку, а мои были кожаные, с выпирающим рантом и угловатой цепляющейся металлической пряжкой, да еще и с отрезанными носами. Неудача меня не расстроила, а только усилила восхищение совершенством Ляны. Ее совсем другими сандаликами, ее смуглотой, ямочками и перевязочками, тем что ей пришла в голову такая странная идея. У меня ничего не получалось, но я все равно пытался. Тем более, что Ляне это явно нравилось: она смеялась, а я ей в ответ. 

Не знаю, чем бы закончилась наша игра, но тут, привлеченная нашим смехом, появилась строгая воспитательница Надежда Ивановна и решительно пресекла веселье: «Попов, что ты вытворяешь! Носки же изорвешь! И младших глупостям учишь. Возвращайся к своим».

Я был послушным и пугливым мальчиком. Больше мы с Ляной не играли.

А вскоре я наотрез отказался ходить в садик — после унизительной медицинской процедуры: всех, кто не сумел по команде покакать в металлическую плошку, выстроили в шеренгу лицом к кафельной стене со спущенным до пола штанами и залезли в попу стеклянным глубоко проникающим холодным предметом. Не знаю, что чувствовали другие, но я был уверен: во мне что-то повредили, задели что-то, чего я сам о себе не знаю и знать не должен... Спасибо маме, что она все поняла. И, слава богу, у меня была бабушка.

С Ляной мы иногда встречались мимоходом на улице, а потом учились в одной школе. Но вряд ли она меня помнила. И я ее помнил совсем другой.

23.07.2017

ДЕВОЧКА-ИМЯ

Когда мне было лет шесть, я влюбился во второй раз. Накануне мама, вернувшись с работы, сказала: 

— Завтра к нам в гости придет моя знакомая с работы, с дочкой. 

Это новость меня очень заинтересовала. Мне нравились девочки. Мне нравилось играть с ними: они не задирались и не превращали любую игру в соревнование. Я смотрел на маму, ожидая подробностей. 

— Они недавно приехали в Бийск.

— А откуда приехали?

— С Севера.

— А ей сколько лет?

— Примерно как мне.

— Нет, девочке.

— Примерно как тебе.

— А как ее зовут?

— Снежана.

Я услышал это имя, и со мной что-то произошло. Или с воздухом. Или со светом. Как будто где-то внутри меня включился магнит, и все вокруг пронизали невидимые линии его поля. 

Весь вечер я провел с недавно появившейся книжкой, которая странным образом соединилась с этой новостью и приобрела особый смысл. Это были сказки какого-то не то литовского, не то латышского писателя. О чем, не помню. Смутно брезжит обложка: сине-фиолетовая гамма, заостренные и удлиненные силуэты: башня, светловолосый отрок на белом коне, что-то холодное и лунное, не то веяние метели, не то седой бурьян. Иллюстрации тоже были, но вспомнить их не легче, чем морозную ботанику на окнах, которая тоже была, а если нет, пусть будет.

Я не столько читал, сколько кружил воображением вокруг мысли, что эта книга о том самом Севере, с которого приехали Альбина Ивановна и Снежана. Хотя ничего особенно северного, кроме холодной гаммы и нездешних имен, в ней, скорее всего, не было. 

Перед сном я спрятал книжку подальше. Почему-то мне казалось, что, если она будет на виду, гостьи не появятся. Или что она все испортит, как подсмотренная лягушачья кожа в сказке о царевне-лягушке.

На следующий день они, действительно, пришли и провели у нас пару часов. 

Я совершенно не помню их лиц и цвета волос, не помню, как они были одеты и во что мы играли со Снежаной. Может, и ни во что. Скорее всего, я ей показывал открытки с иллюстрациями Владимирского к «Трем толстякам» и коллекцию бусин, среди которых у меня были три любимицы: большая керамическая с клинописным узором, маленькая граненая богемского стекла, переливающаяся радугой, и еще одна — не совсем бусина, но зато в темноте она светилась. Точно помню, что накануне, предвкушая знакомство со Снежаной, я гадал — какая из них ей понравится больше всего. Переливающаяся сомнений не вызывала, светящаяся тоже, а вот в глиняной я был не так уверен... 

Точно могу сказать: это были удивительные часы. Мне было ясно: во всем мире есть только одна девочка с таким именем, и она сейчас рядом со мной. Я говорю «Снежана», и она откликается, она есть! Это было главное, и это было чудом: зная ее имя, я знал о ней все, и это все было во мне и вокруг и переливалось, как свет на гранях богемской бусинки, когда ее подносишь к глазу. Я решил, что в следующий раз обязательно подарю ей эту бусинку. Но что-то подсказывало мне, что следующего раза не будет.

Так и случилось: они ушли и никогда больше не появлялись. 

Пару раз, ради чисто произносительного восторга, я спрашивал маму, придет ли еще Снежана, но получал уклончиво-отрицательный ответ, пожалуй, даже с оттенком смятения. 

Книга сказок не то литовского, не то латышского писателя так и оставалась непрочитанной, я так и хранил ее подальше от глаз. 

Спустя годы мама призналась, что мать Снежаны была кем-то вроде квартирной аферистки. Что у нее была какая-то история про трагически погибшего мужа, про сложную тяжбу с его родственниками, оставившими ее без крыши над головой. Чего она хотела от мамы и других ее коллег-учительниц, я не помню. Каких-то подписей под какими-то ходатайствами? Или своими рассказами она хотела ускорить доступ к школьной кассе взаимопомощи и преуспела? Во всяком случае, маме было очень стыдно за свою доверчивость. Потому что после описанного визита Альбина Ивановна со Снежаной исчезли... 

В один из последних приездов я пытался найти эту сине-фиолетовую книгу, но так и не нашел.

13.07.2017

Об авторе: Вячеслав Попов родился в 1966 году в деревне Малые Коряки Смоленской области. Окончил школу в Бийске (Алтайский край). Посещал ЛИТО «Парус» при газете «Бийский рабочий». Учился в Новосибирском, а затем в Тартуском университете (диплом по поэтическому творчеству декабриста Г. С. Батенькова). С 1994 года занимался редакторской работой в книжных издательствах Киева и Санкт-Петербурга, с 2001 года — в «Коммерсанте». К началу 90-х опубликовал полтора десятка стихотворений в газетах «Ленинский путь» и «Бийский рабочий» (Бийск), «Вперед» и «Alma Mater» (Тарту), альманахе «Алтай» (Барнаул), журнале «Смена» (Москва) и «Митином журнале» (Ленинград). До 2018 года практически не публиковался. В последние годы подборки стихотворений вышли в журналах «Знамя» (№4, 2018; №6, 2019; №2, 2023), «Новый журнал» (№304, 2021), «Пироскаф» (№1, 2023), «Новая Юность» (№3, 2023), «Урал» (№10, 2024) и ряде сетевых изданий. В 2022 году стал лауреатом Малой премии «Московский счет» за лучшую поэтическую дебютную книгу 2021 года: «Там» (М.: ОГИ, 2021).

Вячеслав Попов. Сережа и Павлик. Поэма

1 

ДЕВУШКА ПАВЛИКА

павлик познакомился с девушкой

это случилось душным сиреневым вечером

павлик решил все-таки пойти в горсад на танцы
поддался на уговоры сережи маслова
бывшего одноклассника
который давно уламывал богатыря-павлика
составить ему компанию

павлик шел один волновался
совсем же не умеет с девушками  
и от волнения забрел на ближнее кладбище 

ну как забрел
он с детства любил шорох листьев 
птичий щебет 
струящиеся тени
сначала ходил сюда с бабушкой 
у нее здесь много кого было

его привлекали не только поминальные лакомства 
но и бабушкины рассказы

странно 
как даты и имена на плитах и крестах 
вдруг превращаются 
в сгустки призрачной телесности 
в какие-то мимолетные миражные воспоминания
что-то вроде обрывков радиоголосов или мелодий 
на секунду проступающих сквозь белый шум 
но тут же им поглощаемых 

эти паутинные тени иной реальности
витают где-то рядом
по ту сторону света и воздуха  
но вдруг легко касаются тебя 
проходят сквозь 
и снова 
шорох листьев 
птичий щебет 
струящиеся тени
оградки 
кресты 
плиты 

павлику это нравилось больше чем кино
чем чтение
он чувствовал что это по-настоящему

чем дальше тем больше 
его завораживали 
совершенно чужие могилы
лица на фаянсе ему скорее мешали
он предпочитал могилы без лиц
то чего он ждал 
происходило 
в нем и от него 
а не перед и вовне

в тот вечер он сел за столик 
в случайной ажурной оградке
смотрел в небо над липами 
здесь всегда зеленоватое 

она появилась сзади 
тронула за плечо 
не тепло 
не холодно 
просто мягко

он закрыл глаза умоляюще
как-то знал 
что такого быть не может

а она улыбнулась 
и этой улыбкой 
вся вошла в него
очень красивая
он это всем почувствовал
и ясно было что это только начало

и так они сидели улыбались и плакали 
от тепла и счастья

26.03.2021

2

СОВПАДАТЬ

павлик был похож на ван гога
песочно-рыжий 
синеглазый
с костистым носом
с тонкими лиловатыми веками
только рослый широкий 
массивный

павлик прожил недолго

ему было лет двадцать пять
когда он вышел из леса
с пустым грибным ведерком
снял пропотевшую кепку 
с прозрачным козырьком 
цвета лимонада тархун
и запрокинув голову
под истошный звон переезда
шагнул под поезд

что же случилось

пропала способность совпадать
вот что случилось

павлик долго терпел
почти год
не мог поверить
что навсегда
не мог понять
почему
что с ним не так
или дело не в нем

с того вечера на кладбище 
совпадать стало смыслом его жизни

другие отношения 
с другими женщинами
его не интересовали

сначала он ходил в ту ажурную оградку
но потом оказалось
что это необязательно

он понял что совпадать можно
не только на ближнем кладбище

один раз он совпал в библиотеке 

потом в церкви 

главное забыть себя 
и разомкнуться

но он предпочитал одинокие места
лучше всего лес

она приходила откуда-то сзади 
но как бы изнутри
и совпадала улыбкой
и тогда словно сидишь
у себя на коленях
или лежишь протемненный нежностью 
и наполненный

но нет 
это глубже
словно еще не родились друг у друга

и вот это пропало

и павлику незачем стало жить

27.03.2021

3
ПАВЛИКОВА ТАЙНА

сережа маслов
часто вспоминает павлика
даже написал про него 
мнимо-пьяную песню
где поезд рифмуется с полюсом
дурка с другом
а смерть с симметрией

он узнал о его гибели под поездом
только несколько месяцев спустя
уже зимой
когда после развода 
приехал в быстротеченск на новый год

возможно 
мама и раньше обронила что-то по телефону 
но вскользь 
намеком 
как обычно при разговоре об ужасном

а сережа вероятно был пьян 
заморочен разборками
и упустил 
или замел эту новость 
на периферию сознания
и она там хранилась 
в качестве смутного виноватого предчувствия

обычное дело 
для временно но сильно пьющего человека

дома в фотоальбоме 
составленном сережиной мамой
на его двадцатилетие
был снимок 
на котором им с пашей лет по двенадцать

дядя радик
радий андреевич
тогдашний мамин ухажер фотографировал

они на пляже
на фоне реки

сережа в блестящих от воды плавках
паша в сухих семейных трусах
в трусах ветер
паша тогда уже стеснялся купаться
продрогший сережа
так широко и натужно улыбается
что у него на шее 
резкими перепонками 
выступили сухожилия
он ставит павлику рожки 
что не так-то просто
приходится тянуться 
держать равновесие 
и сдерживать смех

это скорее всего 
лето между шестым и седьмым классом

павлик уже резко раздался вширь 
и вообще неприлично вырос
а сережа все еще малолетний дрищ
по поводу чего 
были довольно серьезные переживания

сережа по-настоящему начал расти 
только через пару лет
но павлика так никогда и не догнал

так вот
сережина гримаса на фото 
похожа на японскую маску

а павлик смотрит
что называется внутрь себя
и кажется видит там 
что-то знакомое и важное

взгляд встречающего еще не подъехавший поезд

был странный момент
когда сережа понял
что они с пашей очутились на разных берегах
если не на разных планетах

но не тогда 
а гораздо позже
уже после переезда в девятиэтажку
и пашиного поступления в техникум

бабушка павлика была очень больная
именно поэтому настояла на том 
что ему нужно поступать в техникум
а дальше как бог даст
главное чтобы была профессия

они продолжали дружить
ходили в сосны 
обсуждали 
лема брэдбери булычева азимова мирера и стругацких

сережа начинал уже писать стихи
но паше они не нравились 
ему нравились шефнер и кедрин
а не пастернак с вознесенским

какое-то время паша 
вяло и уклончиво
но все же откликался на разговоры 
про всякое такое 
что сережа смело называл словом
сэксс

ну-у
а-а
и все что ли
да я особо не рассматривал

к десятому классу
сережа понял что ему впору 
брать над пашей шефство

было странно 
у пэтэушников и технарей
как-то рано все начиналось
девчонки во всю красились
парни открыто курили
смело выпивали
в школе об их походах и вечеринках ходили
невероятные слухи

а паша держался особняком
по-прежнему много читал
его по-прежнему интересовала фантастика 
и необъяснимые физические и психические явления

у него была папка 
для соответствующих вырезок из газет 
и научно-популярных журналов
и даже выписок из библиотечных книг
и феноменальная по этой части память

и ничего похожего на шуры-муры

однажды паша внезапно согласился 
пойти на танцы в горсад

о это было бы кстати
учитывая сережину малогабаритность
и пашино богатырство и место учебы
народ на танцах был в основном из путяг и техникума
легко было получить по рогам

паша обещал но так и не пришел

на следующий день 
на сережины упреки он ответил просто
не смог
и взгляд его на секунду 
стал точь-в-точь как на той фотографии

и вот это был тот самый момент

в пашиной жизни как будто появилась
счастливая герметичная тайна

а потом сережа уехал из быстотеченска в эмск
поступил в пединститут на иняз 
собрал рок-группу
научился играть на бас-гитаре

павлик отслужил в армии в войсках ПВО
работал на приборном наладчиком КИПиА
жил в их с бабушкой однушке

бабушка все точно рассчитала 
сделала для павлика что могла 
и скоропостижно умерла в июньский грозовой день 
от сердечного приступа 
вскоре после его демобилизации

в последние два приезда 
сережа не виделся с пашей да и не стремился
слышал что-то про недавний эпизод с психбольницей
было интересно но больше пугало

сейчас он все чаще вспоминает 
их последний более или менее откровенный разговор 
когда сережа приехал домой после поступления в институт

они с пашей как обычно пошли
в сосны

паш что все-таки случилось
спросил сережа
у тебя кто-то есть
с преподшей что ли мутишь

тогда павлик сказал ему

слушай давай не касаться этого
ты не поймешь
но поверь ты ничего 
не понимаешь в женщинах

и никогда не поймешь
впрочем нет
это передают 
некоторые старые иконы
ну 
там где они вдвоем

28.02.2021

4
СВЕЧКА ЗА ПАВЛИКА

почему сережа маслов
так скоро развелся

да потому что
ничего не понимает
в женщинах

да потому что 
лена так решила

лена старше
лена давит
лене остопиздел 
этот ансамбль песни и пьянки

сережа перевел пару книжек
сережа написал сто песен
сережа стал отцом
хорошим отцом
чужому ребенку

черт побери 
марику уже семь лет

но лене все это надоело
она ошиблась в себе 
ошиблась в нем
нет смысла в такой семье

лена работает в банке
ей будет проще справляться 
если она сама

это не твой ребенок
ты вырос без отца 
ты никогда не сможешь быть нормальным отцом

конечно была измена
но кажется лена 
подстроила это сама

а потом были
лето осень зима 
весна лето лето пьяное лето осень
десять лучших песен
развод зима

сережа приехал на новый год 
в быстротеченск
и мама рассказала 
ему про павлика

и вот он все вспоминает
его слова
про некоторые
старые иконы

потом бог знает откуда 
всплывает в памяти
странное слово 

мандорла

надо будет глянуть в словаре

сережа идет в церковь
и ставит свечку за павлика
хотя ни в какого бога
конечно же не верит

1.03.2021

Об авторе: Вячеслав Попов родился в 1966 году в деревне Малые Коряки Смоленской области. Окончил школу в Бийске (Алтайский край). Посещал ЛИТО «Парус» при газете «Бийский рабочий». Учился в Новосибирском, а затем в Тартуском университете (диплом по поэтическому творчеству декабриста Г. С. Батенькова). С 1994 года занимался редакторской работой в книжных издательствах Киева и Санкт-Петербурга, с 2001 года — в «Коммерсанте». К началу 90-х опубликовал полтора десятка стихотворений в газетах «Ленинский путь» и «Бийский рабочий» (Бийск), «Вперед» и «Alma Mater» (Тарту), альманахе «Алтай» (Барнаул), журнале «Смена» (Москва) и «Митином журнале» (Ленинград). До 2018 года практически не публиковался. В последние годы подборки стихотворений вышли в журналах «Знамя» (№4, 2018; №6, 2019; №2, 2023), «Новый журнал» (№304, 2021), «Пироскаф» (№1, 2023), «Новая Юность» (№3, 2023), «Урал» (№10, 2024) и ряде сетевых изданий. В 2022 году стал лауреатом Малой премии «Московский счет» за лучшую поэтическую дебютную книгу 2021 года: «Там» (М.: ОГИ, 2021).