Виктория Грекова. Как это было? Эссе

Отзыв о мастер-классе по сказкотерапии в Центре арт-терапии «Делаландия»

Почему сказки? А не ароматерапия, к примеру? Или музыкотерапия – тоже вполне себе взрослый вариант арт-терапии.

Резонный вопрос. Особенно для участников мастер-класса по сказкотерапии. И резонное заблуждение: сказка – удел детей. Потому что «сказки для взрослых» уже давно переросли в обширную область сначала научной фантастики, а потом и фэнтези. А сказки – ну кто к ним во взрослом возрасте серьезно относится, в самом деле?

Предложила участникам вспомнить, для кого писались сказки, скажем, века до XVI? Вернее, сначала они не писались, а рассказывались. Сказывались – у костра, на привале, у домашнего очага. Когда детей рядом нет, а есть уставшие от работы мужики, намахавшиеся за день топором или косой. И хочется хоть как-то отвлечься от смертельной усталости, от скудного пайка, от житейских передряг. Ну, и начинается:

– А вот в соседнем селе умерла одна женщина…

Жутко интересно. И такая себе сказкотерапия изначальная – отвлечь, повысить настроение, расширить копилку заимствованного опыта.

Вспоминали живо. Да и вспоминать было уютно в стенах московской Библиотеки поэзии в окружении книг, проекторов, портретов классиков и улыбающихся сотрудников. Подозреваю, что сотрудник библиотеки вообще должен быть готов ко всему, к любому фантастическому сюжету. Так что Фестиваль литературы и арт-терапии «Делаландия-фест» вписался в библиотечные залы органично.

И вот представьте: участники фестиваля наслаждаются стихами победителей поэтического конкурса «Состояние полета», обмениваются вышедшими новыми книгами, подписывают добытые экземпляры поэтического сборника Нади Делаланд, проходят терапию звуком, театром, учатся нюансам стихописания. И вот она – сказкотерапия, в одном из залов, подстерегает незадачливого (а может – удачливого) путника Делаландии.

Можно ли научить сказкотерапии за один час? Ну, за два?

Конечно, это нереально. Более того, даже предложить полную теорию по сказкотерапии за такой короткий промежуток времени нереально. Хотя как направление арт-терапии это достаточно молодой феномен, в отличие от самих сказок.

Сказкотерапия – это процесс образования связи между сказочными событиями и поведением в реальной жизни. Это процесс переноса сказочных смыслов в реальность.

Я решила, что могу попробовать решить важную задачу: заинтересовать, задать направление, дать попробовать (вроде как три уже задачи, но мы их не будем разделять).

По поводу «дать попробовать», прощупать ткань сказкотерапии изнутри, стать не просто слушателем, но творцом – это работает. Уже первое задание, до всякой теории и определений, на эффекте погружения в незнакомое и нетипичное: рассказать сказочную историю с точки зрения отрицательного героя.

Например? 

Например:

«Я умница, красавица, все это признают. Жила в лесу, горя не знала. Вдруг слышу: шум, гам, суета. Заяц без сознания лежит. Волка вообще на скорой с нервным приступом увезли. Медведь засобирался переезжать в соседний лес. 

Вижу – катится какой-то кусок непрожаренного теста, грубый, хамит всем, обидные песенки поет.

Пришлось защищать друзей, рисковать здоровьем. Проглотила наглеца, правда, с гастритом потом месяц мучилась.

Да что уж там. Ради спокойствия в родном лесу я на все согласна».

Конечно, Лиса из сказки «Колобок» узнаваема по сюжетным признакам: главный герой из теста, поет песенки, сталкивается с зайцем, волком, медведем. И конечно, саму Лису начинаешь после такой самопрезентации воспринимать несколько иначе. Она съела главного героя? Да. Это плохо для главного героя? Безусловно. Но мотив антигероя – это не обязательно нажива, жадность или злоба. Вернее, для самого антигероя это не всегда осознается именно так.

А теперь вспоминаем самих себя. Всегда ли мы идеальны в своих поступках? Это вряд ли. Но редко кто из нас (я-то уж точно нет) могут сходу классифицировать свои поступки и мотивы, признаться хотя бы самому себе: это очень плохо, это все из-за зависти (карьеризма, жадности, подлости), больше так не буду. Но процесс научения самоосознанию можно сделать наименее травматичным. И начать как раз можно с отыгрывания ролей отрицательных сказочных героев. Наиболее комфортно, конечно, это делать в группе.

Психодрама – подход в психотерапии, когда человек не только проговаривает эмоции, мысли и чувства, а еще и отыгрывает. Метод изобрел психиатр Якоб Морено в 1921 году.

В принципе, групповая форма сказкотерапии представляется мне наиболее работающей. Групповой процесс (определение этого явления можно легко найти) является мощным подспорьем психотерапевта. 

С помощью образов отрицательных героев человек может научиться, для начала, озвучивать отрицательные мотивы, не бояться соединить прилюдно «я» и «хотел плохое». Он может получать обратную связь на свои поступки с точки зрения отрицательного героя, если его будет отыгрывать другой член группы. Он может получить опыт видения проблемной ситуации с совершенно разных точек зрения: самого себя, антигероя, посторонних зрителей, да кого угодно.

Участники моего апрельского мастер-класса, конечно, восприняли задание с энтузиазмом. Хотя некоторые жаловались на то, что есть определенные проблемы с воспроизведением сказочного сюжета: давненько читали сказки самим себе или своим выросшим детям, многое затерялось в памяти. На всякий случай у меня был набор карточек с названиями наиболее популярных сказок, чтобы оживить сказочные воспоминания.

Придуманные сюжеты отличались и длиной, и разработанностью сюжетных деталей. Но все они обладали единым качеством: вызывали улыбку, повышали настроение и способствовали расслаблению. Интересно было вместе с остальной группой пытаться угадать, какой именно антигерой сейчас с нами разговаривает?

Конечно, то, что участники были в основном поэтами и писателями, облегчало задачу. Все мы привыкли что-то сочинять, на курсах Делаландии, опять же, все уже без крайнего удивления встречали необычные, загадочные, странные, шутливые и интригующие задания. Да, в этом отношении наши слушатели очень хорошо натренированы и всегда готовы с азартом нырять в неизведанное.

«Делаландия» – Центр арт-терапии и интермодальной терапии искусствами, созданный в 2022 году. На базе «Делаландии» проводятся литературные и арт-терапевтические курсы, поэтические конкурсы и фестивали.

Еще одна интересная практика – визуализация волшебного предмета. Вообще замечательная это вещь – волшебный предмет, не находите? Полезен в хозяйстве, в путешествии, битве, любовном приключении. И вообще приятен иногда с виду. И что только не может стать этим самым волшебным предметом – все может стать. И части животных и птиц (шерстинка, перышко, рог, косточка), и посуда, и одежда, и оружие, и растения, – список можно продолжать. Конечно, главному герою еще предстоит всегда потрудиться, чтобы заслужить право на волшебство. Иногда – семь железных сапог истоптать, иногда – хотя бы вежливо поздороваться с незнакомцем.

Подышали, применили практику на расслабление, активизировали воображение – и каждый увидел перед внутренним взором тот волшебный предмет, который может решить очень личную проблему.

Важно было снять возможное напряжение, связанное с риском слишком открыться перед незнакомой группой. Если группа постоянная, если процесс сказкотерапии взаимосвязанно раскрывает внутренние проблемы участников, тогда можно обсудить и ту проблему, которая актуальна для участника на данный момент. Перед нами в тот апрельский день такая задача не стояла, поэтому оговаривалось заранее – вашей личной проблемы мы касаться не будем, обсуждению подлежат только изображения. 

Да, изображения волшебных предметов участники создавали тут же, в блокнотах, с помощью цветных карандашей.

Изотерапия – терапия изобразительным творчеством, в первую очередь рисованием, используется в настоящее время для психологической коррекции клиентов с невротическими, психосоматическими нарушениями, детей и подростков с трудностями в обучении и социальной адаптации, при внутрисемейных конфликтах.

В настоящей группе можно включить более разнообразные инструменты – и краску, и мелки, все, что может послужить для создания образа волшебного предмета. Уже сам процесс создания этого образа, конечно, включает и элементы арт-терапии изображением.

Очень хотелось дать группе задание, знакомое им по литературным курсам: составить текст, стихотворный или прозаический, текст-обращение к волшебному предмету, если хотите – заклинание волшебное. К сожалению, мы были ограничены временем, такое задание можно дать на одном из занятий тематического курса. А тем временем – образы были прорисованы, мы погрузились в мир волшебства и вседозволенности.

Конечно, некоторые предметы были лимитированы. У цветика-семицветика есть только семь желаний, хоть ты лопни. Хотя, к примеру, на летней практике по сказкотерапии одна участница оговорилась: ее цветик-семицветик отращивает заново использованные лепестки, если лепесток был потрачен на хорошее, не причиняющее другим людям зло, желание. 

Интересное лично для меня наблюдение. Не так уж и часто люди выбирают волшебную палочку. Хотя что, казалось бы, естественнее: безлимит на количество желаний, сами желания также могут быть любыми, очень просто и очень эффективно. Но нет. Видимо, играет свою проективную роль первоначальная заставка в инструкции: именно тот предмет нарисовать, который важен лично участнику, именно для конкретной какой-то проблемы. Встречались предметы, которые вообще не исполняли желания, а, к примеру, помогали улучшить настроение, повысить самоосознание, просто согреть других людей лучами солнца.

И конечно – обратная связь. Каждый участник группы мог поделиться своими впечатлениями о предложенном волшебном предмете, как бы принимая его в круг одобренных явлений. Принятие группой – как это важно для каждого из нас, правда?

Наиболее яркое впечатление у меня – это групповая сказка. Минут за пятнадцать мы всей группой сочинили и разыграли сказку. Совершенно непредсказуемо – а потому очень задорно и потрясающе весело. История комара, который благодаря мухе-подружке побеждает страшную домохозяйку, судя по говору и манерам – коренную одесситку, не любящую домашних насекомых.

Группа задавала ситуации, герои на сцене находили экстренное решение. И кроме того, что это было просто интересно и весело, – это был повод обсудить еще один прием сказкотерапии.

Любой из сказочных моментов, сочиненных на сеансе, может стать предметом психотерапевтического обсуждения. Что ты чувствуешь, когда герой это говорит? А что бы ты изменил в действиях героя? Что-нибудь из твоей истории эта ситуация напоминает? А перепиши финал сказки. И так далее – все, что вызывает у человека нестандартные эмоциональные реакции, словесные эскапады, желания – все может и должно стать предметом обсуждения. Собственно, именно в этих моментах – самое ценное в сказкотерапии.

В психологии под обратной связью понимается информация, которая исходит от участников коммуникации в ответ на поступающие сообщения. Обратная связь, как считает психология, – важный элемент любого общения.

Финал? Всегда, у любой сказки есть финал. Как и у любого мастер-класса. Надеюсь, все разошлись с чем-то новым – с новой историей, новым знанием, новым намерением. Я видела сияющие глаза, наблюдала, как участники обнимают друг друга и благодарят за время, проведенное в совместном творчестве. И частичка каждого из этих чудесных людей уместилась в моем сердце.

Да будет сказка!

Об авторе: Виктория Грекова — поэт, психолог. Живет в Донецке. Закончила Донецкий институт психологии и предпринимательства в 1999 г. Работала психологом в клинике неврозов, школьным психологом, специалистом по работе с персоналом на промышленном предприятии. Финалист международного конкурса «Пушкин в Британии» (2017 г.). Лауреат Международного конкурса современной духовной художественной литературы «Молитва» (2022). Публиковалась в альманахе «Витражи», других периодических изданиях. Преподаватель и эксперт Центра арт-терапии и интермодальной терапии искусствами «Делаландия». Участница курсов онлайн-школы литературного журнала «Менестрель».

Владимир Снигур. Три измерения коммуникации в практике помогающего специалиста. Статья

Человеческое общение подразумевает постоянный обмен огромными объемами информации. Когда дело касается помогающих специальностей, психологической работы и психотерапии, возникает необходимость оперировать всеми этими сигналами целенаправленно, эффективно и осмысленно. Профессиональное обучение психотерапевтов подразумевает, разумеется, овладение множеством разных техник, принципов и подходов, которые должны помочь справляться с этой задачей. Однако опытные коллеги в сфере психотерапии в ответ на вопросы о том, почему они выбирают те или иные слова, методы и техники, не всегда могут привести резонные объяснения и ссылаются на опыт, интуицию и профессиональное чутье. Это напоминает, порой, как опытные и талантливые музыканты отзываются о хороших выступлениях: было ли это сыграно с чувством, наполнено, осмысленно? Одни и те же ноты, одну и ту же музыку, одни и те же стихи можно читать и исполнять с разным чувством, делая разные акценты, паузы, придавая своему исполнению разные краски. Можно было бы представить какой-то способ описать и объяснить, как овладеть таким «чувством исполнения»?
Оказывается, на помощь тут может приходить как фундаментальная наука, так и искусство – визуальное, музыкальное и литературное.
Давайте обратимся к нашему школьному опыту и представим трехмерное пространство. В любой момент общения с миром, выражая себя, мы в своем распоряжении имеем арсенал инструментов. Используя для выражения себя слова, музыку, краски или кинематографическое изображение, мы можем структурировать свои идеи в нескольких измерениях. Как специалист по психическому здоровью я буду рассуждать о своей профессии, но любой смог бы продлить эти рассуждения на другие сферы общения людей.

Каналы

Первое измерение можно было бы условно назвать «шириной» нашей коммуникации, спектром каналов, инструментов, с помощью которых мы выражаем идеи. В распоряжении психолога есть целый спектр каналов для обмена информацией. Прежде всего это, конечно же, слова, вербальный канал, по которому мы передаем идеи. Этим каналом я пользуюсь прямо сейчас, излагая мысли в текстовой форме. В устном же общении мы формулируем свои идеи в грамматических конструкциях. Словесное содержание речи – первое, на что мы привыкли ориентироваться в общении.
Помимо вербального, текстового канала общения есть канал невербального взаимодействия. К нему можно отнести все то, что происходит в общении помимо слов – мимика, жестикуляция, язык тела, тембры и интонации, словом, все то, что так трудно передать на бумаге, но что мы интуитивно считываем, наблюдая за человеком вживую. Каждому слову будет соответствовать выражение лица, положение тела, наклон головы, тон голоса и множество других невербальных сигналов, которые выражают, дополняют или даже полностью меняют смысл сказанных слов (представьте фразу «Ну да, конечно!», сказанную с двумя противоположными интонациями).
В психотерапии мы выделяем также еще один канал взаимодействия, о котором большинство неспециалистов, вероятно, не задумываются или не замечают его в действии. Для него есть разные названия в разных подходах, и проявляется он в том, что некоторые чувства, интенции и даже идеи мы словно бы можем улавливать вовсе без слов – мы как бы «заражаемся» ими, вдруг обнаруживая в воображении, в ощущениях какой-то отклик на то, что происходит с другим человеком. Психоаналитики называют это «контрпереносом» и описывают через механизмы невербального общения, которые берут корни в раннем детстве и отвечают за взаимодействие младенца с матерью. Многим может быть знаком опыт, когда мы вдруг подхватываем мысли друг друга, когда мы можем ощущать изменение в «атмосфере» в комнате при появлении нового человека, или же сдвиг в ощущениях, когда затрагиваем неприятную для собеседника тему. еще ничего не сказано, но мы уже улавливаем своими внутренними антеннами нечто, что говорит нам о состоянии того, с кем мы общаемся.
Интересно, что мы все овладеваем этими каналами коммуникации в ходе нашего развития, и используем мы их как «на прием», так и «на передачу» – одновременно учимся выражать себя через них и считывать сигналы других людей. Кому-то дается легче вербальный канал, кто-то талантливо считывает язык тела, а кто-то обладает удивительной способностью интуитивно улавливать настроения и состояния людей. И в развитии каждого из этих каналов возможна целенаправленная тренировка навыков. Так, чтение и письменные практики тренируют навык вербального выражения и восприятия, это первое, с чем мы сталкиваемся в нашем обучении с самого детства. Но если говорить о невербальном взаимодействии, здесь нам приходится обращаться к опыту деятелей искусства – прежде всего к актерскому мастерству, музыке и визуальным искусствам.

Уровни

Но давайте расширим пространство коммуникации еще в одном измерении. Если представление о каналах достаточно технично и может быть легко представлено как просто набор инструментов самовыражения, что происходит, когда мы начинаем пользоваться ими всеми? Оказывается, что по разным каналам мы можем передавать разные сигналы, разные идеи. Слова могут выражать согласие, в то время как голос может выражать сомнение. Дружелюбная улыбка на лице может сочетаться с гневно сжатыми кулаками. И мы обнаруживаем, что помимо каналов общения мы также используем разные «слои», уровни коммуникации, по которым можем передавать разные послания.
В нашем общении всегда есть уровень текста и уровень подтекста. «Текст» содержит то, что мы передаем и считываем на более сознательном уровне, «подтекст» – то, что посредством намеков, подразумеваний, умолчаний и других сигналов выражает скрытые от сознания смыслы, которые могут влиять на нас не меньше, если не больше, чем сам текст. Ключевая форма «запаковывания» смыслов друг в друга и одновременного выражения нескольких идей – метафора, и сама речь человека по природе своей метафорична. Природа метафоры исследуется филологами и литераторами, однако психологи непосредственно сталкиваются с практическим применением метафоры, когда дело касается психологической работы. Психоаналитики учатся «распаковывать» смыслы образов и идей, которые звучат на сеансах от клиентов, проявляются во снах и в историях, а обратный процесс – применение метафоры для передачи терапевтических идей – используется специалистами повсеместно, и, конечно, в первую очередь связан с суггестией и измененными состояниями сознания. Именно метафора зачастую становится главным носителем идей, влияющих на эмоциональное состояние, способствующих переосмыслению и внутренней трансформации, поскольку подтексты, заложенные в метафорах, в большей степени оказывают влияние на образное мышление и порождают эмоциональный отклик. Одно из образных определений гипноза, например, которое приводит американский психотерапевт Джеффри Зейг, – это способ передачи идей чувственно проживаемым образом. И опытных практиков психотерапии выделяет порой именно свободное владение подтекстом коммуникации, умение «запаковывать» идеи друг в друга и создавать многослойный поток. Мы берем примеры этого и учимся у поэтов, композиторов и кинорежиссеров, так как знаем, что талантливые произведения обычно бывают насыщены слоями смыслов и посланий, и именно поэтому их интересно перечитывать, пересматривать и переслушивать заново.

Последовательности

Если расположить описанные выше два измерения коммуникации по горизонтали (ширина нашего спектра – каналы коммуникации) и по вертикали (глубина нашего спектра – уровни коммуникации), это оставляет нам еще одно измерение – возможность движения вперед, и именно здесь в игру вступает время. Время позволяет нам шаг за шагом формировать последовательности, цепочки, сюжеты, которые формируют более сложный и многогранный опыт. Психоаналитикам известно, что иногда внутренний мир клиента разворачивается в ходе работы не в одночасье, а в процессе регулярных и систематических встреч, в форме повторов, паттернов и закономерностей, распределенных во времени. Некоторые ранние травмы и фрустрации, порой недоступные памяти, воспроизводятся лишь на уровне поведения, на уровне сюжетов, в которых клиент снова и снова себя обнаруживает, и задачей специалиста может быть помочь клиенту распаковать смысл этих сюжетов и выделить в них те «послания», которые клиенту удается выразить пока что лишь через действие. Здесь задача специалиста – расширить коммуникативный диапазон клиента, помочь ему овладеть всеми этими измерениями коммуникации для осмысления собственного опыта и для выражения его в отношениях с другими.
Не менее важна и обратная сторона – практическое применение временного измерения путем конструирования цепочек интервенций, последовательностей идей, которые в совокупности формируют многомерный трансформирующий опыт. Здесь мы используем, например, такой механизм как прайминг или преднастройка. Примеры его мы нередко видим в кинофильмах, когда первые кадры в зашифрованном виде несут в себе намек на то, как развернется сюжет. Психологам известно, что если необходимо вызвать у человека реакцию на какой-то стимул, скажем, как можно быстрее узнать образ среди быстро меняющейся последовательности картинок, достаточно предварительно показывать ему этот образ в незаметном, неявном (подпороговом) виде. Классическое ружье в первом акте, которое должно выстрелить в финале, – тоже самый пример прайминга.
Последовательности не только дают возможность усилить эффект «финальной сцены». Они сами по себе могут формировать эмоциональный опыт. На примере поэтических произведений мы ощущаем, что ритм и рифма – феномены, имеющие смысл прежде всего во временном измерении – вносят вклад в эффект произведения, влияя на само восприятие человека, укачивая, гипнотизируя, расшатывая и заостряя чувствительность на элементах, на которые, возможно, мы не обращаем внимания в повседневности.
Каждое измерение коммуникации может использоваться осознанно и целенаправленно, в зависимости от необходимости и возможностей. Скажем, специалисты по эриксоновскому гипнозу гибко задействуют языковые и невербальные каналы, конструируют цепочки внушений, сюжеты и истории, которые нацелены на активацию бессознательных ресурсов человека и переосмысление привычных сторон жизни. Арт-терапевты могут обращаться к разным аспектам образного восприятия, телесного опыта, музыке и ритмам, знакомя клиентов с разными способами самовыражения, с одной стороны, и стремясь активировать эмоциональный отклик.
В овладении этими измерениями коммуникации, как уже было сказано, огромную роль играет знакомство с искусством. Подобно тому, как музыкант может отрабатывать гаммы, подробно разбирать один небольшой фрагмент произведения, подобно тому, как художники делают этюды для наработки отдельных приемов и техник, психологи и психотерапевты могут изолированно тренировать разные элементы этих коммуникативных измерений. Особую пользу в этом приносит прием создания искусственных ограничений: достаточно попытаться выполнить знакомое и привычное действие, лишив себя предварительно привычных способов его выполнить. Например, мы обычно интуитивно стремимся рассказывать эмоциональные истории с выражением и чувством. Но попробуйте передать через рассказ о каком-то повседневном предмете эмоцию, не используя мимики, жестов, никак не задействуя интонации и не используя прямых указаний на эмоцию в словах. С помощью подобных упражнений мы можем постепенно расширить сферу осознаваемого для специалиста и помочь ему стать немножко актером, художником и поэтом, задача которого – не просто научить и объяснить, а затронуть сердце человека. 

Об авторе: Владимир Снигур — врач-психотерапевт, переводчик-синхронист, специалист по клиническому гипнозу, сертифицированный ТФП-терапевт, член Координационного совета Ассоциации специалистов в области клинического гипноза (АСоКГ) в составе Европейского общества гипноза (ESH).

Надя Делаланд. Механизмы памяти в измененных состояниях сознания. Статья

 «Как будто я помню, куда приведёт меня память…»

М. Маркова

Память имеет значение не только для удержания целостности личности человека, но и для непрерывности развития человеческой истории. Недаром именно богиня памяти Мнемозина, мать всех муз, была покровительницей ремесел и наук в древней Греции. В нейрофизиологии память определяется как способность к воспроизведению прошлого опыта (С.И. Розанов), в психологии память осуществляет связь между прошлыми состояниями психики, настоящим и процессами подготовки будущих состояний, сообщает связность и устойчивость жизненному опыту, обеспечивает непрерывность существования человеческого «я» (М.С. Роговин).

Можно выделить два центральных направления в изучении памяти. В фокусе внимания первого находятся преимущественно рациональные механизмы сознания, оно исследует главным образом содержания, выведенные в сферу осознавания – это направление берет начало в работах Аристотеля. Развернутая концепция памяти изложена им в трактате «О памяти и воспоминании». Память, по Аристотелю, свойственна и человеку, и животному, воспоминание же — только человеку, оно своего рода «отыскивание» образов и «бывает только у тех, кто способен размышлять» (Аристотель). Аристотелем были сформулированы правила для успешного воспоминания, впоследствии заново «открытые» в качестве основных законов ассоциаций: по смежности, по сходству и по контрасту. 

Центром тяжести второго направления является сознание во всей его полноте, причем образы, отпечатанные в глубинных слоях психики, не всегда могут быть целиком осознанны, однако залогом самой возможности познания и критерием его успешности являются формы, заложенные в бессознательном. Это направление связано с именем Платона, понимающего познание как припоминание. Майкл Суини в «Лекциях по средневековой философии» говорит о платоновском понимании памяти в сочинении Августина: «Согласно Августину, мы можем иметь в памяти критерий истины и в то же время не распознавать его. Память может быть неполной и смутной» (М. Суини).

Так или иначе, концепции памяти, принадлежащие античным мыслителям Платону и Аристотелю, представителям философии английского эмпиризма Т. Гоббсу и Дж.Локку, американского бихевиоризма Э. Торндайку и Дж. Уотсону, французскому философу-интуитивисту А. Бергсону, отечественным психологам Л. С. Выготскому, А. Н.Леонтьеву, П. И. Зинченко, А. А. Смирнову, а также А.Р. Лурии и мн. др. представляют феномен памяти с различных ракурсов, позволяя осознать его неоднородность и многослойность.

Механизмы памяти в измененном состоянии сознания (далее – ИСС) связаны с тем, как формируется запоминание поэтического текста, как он хранится в памяти и как извлекается. Очевидно, что память в ИСС ведет себя иначе, чем в обычном, и сам процесс запоминания связан не с логическим освоением информации, а с целостным её восприятием, идущим в обход рационального сознания. Стихотворный текст запоминается проще, чем прозаический, потому что поэзия располагает значительно большим, чем проза, арсеналом приемов (таких как: ритм, рифма, семантическая емкость слова, синестезия и др.), способных ввести реципиента в ИСС. В том случае, если это произошло, если воздействие состоялось, то стихотворение запоминается без усилий, как бы само собой, поскольку ИСС ослабляет или полностью упраздняет барьеры, могущие воспрепятствовать спонтанному запоминанию. Текст просто «отпечатывается» в сознании, становясь его частью. Николай Гумилев, кстати, считал одним из основных показателей хорошего стихотворения его запоминаемость. Когда ему что-нибудь нравилось, он говорил: «Это хорошо, легко запоминается», и сейчас же повторял наизусть. Но в статье «Жизнь стиха» оговаривался: «Стихи, написанные даже истинными визионерами в момент транса, имеют значение лишь постольку, поскольку они хороши» (Н. Гумилев).

О хранении стихотворения и извлечении его из памяти можно сказать следующее. Каждый из нас замечал, что стоит вспомнить первую строку стихотворения или песни, как без всякого специального усилия всплывает все произведение. То есть можно предположить, что стихотворение хранится в сознании целостным гештальтом, прорастающим друг в друга сгущением смыслов и, выводя в сферу осознавания одну его часть, моментально обретаешь его целиком.

При запоминании поэтического текста могут использоваться альтернативные стратегии, связанные с использованием различных ресурсов мозга и сознания. Во-первых, запоминание может осуществляться посредством так называемого «зазубривания» — многократного бессмысленного повторения; во-вторых – вдумчивого заучивания (вовлекающего в работу преимущественно рациональное сознание, аналитические способности, разлагающие стихотворение на части – такое запоминание отражается в актерской традиции чтения стихов, акцентирующей синтаксическое членение предложения и игнорирующей ритм). Во-третьих, текст может запоминаться целостным гештальтом, без направленного целевого усилия и без многократного перечитывания (такой способ запоминания охватывает глубинные слои психики, оказывающиеся доступными в ИСС). Назовем этот способ запоминания – третьей стратегией запоминания.

Можно ли по своему усмотрению выбирать стратегию запоминания стихотворения? Если стихотворение не воздействует на читателя, то есть не вводит его в ИСС, то возможно только логическое запоминание последовательности слов, либо многократное повторение. Если стихотворение воздействует на читателя, то возможен выбор между логическим усилием, препятствующим спонтанному запоминанию и – противоположным модусом поведения, исключающим спазматические попытки внедриться в текст, расчленить его, проявить агрессию, а напротив – передоверяющим инициативу, убирающим блоки, позволяющим стихотворению целиком погрузиться в сознание читателя. Активным началом тогда выступает само стихотворение. Можно сказать также – и само запоминание.

В стихотворении Марии Марковой, первая строка которого стала эпиграфом к докладу, описывается подопытное пространство памяти как раз под таким углом. Память оказывается действующей, ведущей, берущей в оборот того, кто пассивен и беззащитен перед ней (слова «плакать и медленно падать» – точно передают беспомощность соприкасающегося с памятью). Память не только активна, но и сведуща в воспоминании больше, чем сам вспоминающий: «Как будто я знаю на том же — своём — языке,/ какая из улиц спускается к самой реке». А память знает – и куда ведет, и какая из улиц спускается.

Первая строка стихотворения содержит временной парадокс: «Как будто я помню, куда приведёт меня память». Говоря о памяти, мы традиционно имеем в виду память о прошлом. Помнить можно о чем-либо уже произошедшем, здесь же речь идет о будущем – приведет. Этот парадокс разрешим в связи с особым переживанием времени в ИСС, оно приобретает свойства пространства, и передвижение по нему в любую сторону оказывается возможным.

Память о будущем можно рассмотреть, например, в связи с православным понятием «память смертная» — постоянная память смерти и будущей жизни, то есть о том, что ещё предстоит, память о будущем. Например, Иоанн Лествичник писал: «Как хлеб нужнее всякой другой пищи, так и помышление о смерти нужнее всяких других деланий» (Иоанн Лествичник). Лествичник приводит повесть и об Исихии, иноке горы Хорива, последними словами которого были: «кто стяжал память смерти, тот никогда не может согрешить» (Иоанн Лествичник). Ср. также известное крылатое латинское выражение memento mori – помни о смерти.

Наше представление о настоящем также связано с памятью. Память о настоящем подразумевает осознание того где, когда, в окружении чего и т.д. находится человек, помнит прямо сейчас об этом, знает. Помнит себя.

Вернемся к стихотворению. Память названа повивальной пчелой (повивальная, обычно в сочетании со словом бабка – та, которая присутствует при родах), поскольку помогает рождению стихотворения-воспоминания. Пчела была символом бдительности у древних – они верили, что она никогда не спит. Словарь символов говорит следующее: «У древних славян пчела стала символом любви, как соединяющая в себе "сладость меда и горечь жала". <…> Пчела также является символом красноречия. По преданию, на уста Платона и Пиндара в детстве опускались пчелы, сообщившие им дар искусства риторики. И наконец, пчела стала символом поэта, а мед — поэзии» («Символы, знаки, эмблемы»).

Память награждена нелестными эпитетами в составе перифразисов «терновый мой вестник», «хреновый мой провожатый». Терновый венец считается одним из символов принятия добровольных мук. В Евангелии от Матфея сказано о поругании римскими легионерами Иисуса Христа: «и, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и дали Ему в правую руку трость; и, становясь пред Ним на колени, насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский!» (Мф. 27:29). Память болезненна, как укус пчелы, предвещает муки, на неё нельзя положиться, поскольку провожатый из неё «хреновый». её целостность нарушена («надкусанный»), но помня о том, что она пчела, это не удивительно – как известно, кусая кого-то, пчела оставляет в нем своё жало и потом медленно умирает. Память и в самом деле полужива, её прихлопнули в тот самый момент, когда она «опалила» укусом щеку: «надкушенный, звонкий, к щеке опалённой прижатый». Время останавливается.

* * *

Как будто я помню, куда приведёт меня память,

пчела повивальная: плакать и медленно падать.

Терновый мой вестник, хреновый мой провожатый,

надкушенный, звонкий, к щеке опалённой прижатый.

Как будто я знаю на том же — своём — языке,

какая из улиц спускается к самой реке.

Там всё ещё заросли, белые цветники,

ивовые заросли, дымчатые венки.

Полощут бельё, и вода забирает на дно

то ленту, то юбки воздушное полотно.

Одна наклоняется. Икры блестят от воды.

И овод гудит. И вода размывает следы.

Другая под нос напевает, свивает жгуты.

Над ней стрекоза, синева, пустота высоты.

Так просто, как всё, что вокруг происходит всегда —

и овод гудит, и следы размывает вода.

Как будто я вижу, вот тут подглядела случайно,

как падает камень, как щепку уносит, качая.

С корзиной тяжёлой идут, поднимаясь, легки,

неясные тени, забытые старики,

совсем ещё юные, гибкие — не спугни.

Они ведь уверены, что совершенно одни.

В самом деле, у памяти есть свойство присутствия второго (более позднего по времени и уже как бы другого) вспоминающего и наблюдающего сознания. Воспоминание становится новой переописанной реальностью – измененной, как и само состояние сознания в процессе припоминания, погружения в себя. Вспоминающее сознание выходит за границы происходящего, человек естественным образом оказывается и собой и вне себя – сознание как бы удваивается. Человек оказывается и тем же и уже другим в одно и то же время. О так называемом «непатологическом расщеплении сознания» в художественном трансе пишет Ю.С. Дружкин. Он приводит слова Федора Шаляпина: «Актер стоит перед очень трудной задачей – задачей раздвоения на сцене. Когда я пою, воплощаемый образ передо мною всегда на смотру. Он перед моими глазами каждый миг. Я пою и слушаю, действую и наблюдаю. Я никогда не бываю на сцене один… На сцене два Шаляпина. Один играет, другой контролирует» [цит. по Дружкин 2012: 31].

Вернемся к третьей стратегии запоминания. Возникающее при таком запоминании состояние сознания является ключом для последующего извлечения стихотворения из памяти. Суггестивность поэтического текста через ИСС связана с его не курируемой запоминаемостью. Вхождение в ИСС (вызванное воздействием стихотворения, отпечатавшимся в сознании на фоне этого состояния) воскрешает поэтический текст и наоборот – поэтический текст реставрирует ИСС.

Функционирование памяти в рамках ИСС особенно показательно, если рассматривать процесс создания поэтом стихотворения и воспоминание об этом.

Привлечение данных анкетирования (было опрошено 37 поэтов) позволяет сделать вывод о том, что память об ИСС ведет себя двумя противоположными способами плюс третий, сочетающий в себе первые два. Ответы на вопрос анкеты «Хорошо ли Вы помните тот момент, когда пришло стихотворение (его первая строка/его ключевое слово)? Или, напротив, помните смутно?» можно, таким образом, разделить на три категории: «да», «нет», «бывает по-разному».

Подавляющее большинство поэтов (16) ответили «да» (Т. Алферова, С. Гандлевский, Т. Гладышева, Ф. Гримберг, В. Керамов, К. Ковальджи, В. Котелевская, С. Круглов, И. Кукулин, А. Нитченко, В. Павлова, Е. Перченкова, Г. Рымбу, М. Суворова, Б. Херсонский, Г. Шульпяков), в два раза меньше (8) тех, кто ответил отрицательно (Г. Гампер, Н.Делаланд, Л. Костюков, Б. Кутенков, А. Месропян, Н. Сучкова, Е. Ушакова, А. Цветков) и столько же (8) — «бывает по-разному» (Дм. Веденяпин,М. Галина, Вл. Гандельсман, Т. Кибиров, А. Кушнер, Э. Леончик, Вл.Строчков, М. Чешева). ещё 5 поэтов (А. Григорьев, С.Золотарев, Б. Режабек, Дм. Строцев и А. Тавров) ответили таким образом, что их по разным причинам сложно однозначно отнести к какой-либо из этих трех категорий.

Ответы двух из них следует оговорить отдельно. Ответ Бориса Режабека – «Иногда помню (как правило, это касается иронических стихов), а чаще нет» – формально можно отнести к категории «бывает по-разному». Однако за счет конкретизации типа стихов (иронические и остальные) его ответ приобретает иной акцент и в какой-то мере проливает свет на связь запоминания с активизацией рациональной составляющей сознания и забывания – с иррациональной, бессознательной, по крайней мере, позволяет выдвинуть такую гипотезу. Ответ Дмитрия Строцева – «Иногда, вспоминая стихотворение, заново проживаешь состояние его написания в тех «декорациях», в которых оно собиралось. Память возвращает обстановку, в которой писалось стихотворение. Случайные обстоятельства времени и места, о которых не думал, которые не запоминал, оказываются накрепко связанными со стихами» – проблематично отнести к категории «да», поскольку речь идет о редких случаях («иногда»), но здесь важно другое – поэт подчеркивает реставрацию именно того состояния, которое сопутствовало порождению текста стихотворения и осуществляет её через свой же текст.

Таким образом, память об ИСС может проявлять себя амбивалентно. С одной стороны, это может быть предельно точное мысленное воспроизведение ситуации создания стихотворения, воспоминание о подробностях, которые не остаются в памяти об обычных состояниях сознания. Например: «Я непроизвольно, но очень цепко запоминаю сопутствующую «озарению» житейскую ситуацию и мог бы снабдить каждое стихотворение комментарием, вроде: задумано в тамбуре апрелевской электрички по дороге туда-то, или – под душем наутро после дня рождения N и т. п.» (С. Гандлевский); «Во всех подробностях: место, погода, запахи, моё состояние, – всё» (В. Павлова); «Чаще – да, очень чётко, сам процесс работы уже выпадает из памяти, но момент погружения – всегда на поверхности памяти. Можно вспомнить всё вплоть до текстуры скатерти за столиком кофейни, где ты в тот момент сидел» (Г. Рымбу); «Обычно помню. Всё начинается со слова или сочетания слов, тут же обрастающих плотью и становящихся объёмным образом, который и вызывает восторг, вдохновение, драйв; обычно уже знаешь, чувствуешь отчётливо: вот! это вырастет в стихотворение» (С. Круглов) и др.

С другой стороны, это практически полное стирание из памяти ситуации ИСС. Например: «Что-то накатывает, и ты не присутствуешь. И как это было перед этим, как началось – тоже нет» (Г. Гампер); «Момент – это где и когда? Где и когда, помню смутно. И чаще всего это не первая строка и не ключевое слово, а слово или фраза, которые могут в итоге вообще исчезнуть из стихотворения, как строительные леса» (А. Месропян);

«Как правило, забываю – это не очень типичный для меня способ письма, чаще я пишу либо вообще с нуля, либо отталкиваясь от совсем туманного замысла, лишенного слов. Бывает, что приходит в голову строчка или рифма, но я их сразу записываю, чтобы не потерялись, запомнить ничего не могу» (А. Цветков); «Обычно совершенно не помню. И, как правило, не помню, что я имела в виду, когда это писала. Часто не помню даже приблизительно текст и, когда нахожу его по какой-то причине, читаю его как будто впервые» (Н. Делаланд).

Традиционно гипермнезию (усиление памяти) и амнезию (потерю памяти) принято относить к расстройствам памяти (Франкштейн), однако, на мой взгляд, понятие нормы давно уже нуждается в пересмотре. В любом случае, нормальная память в ИСС отличается от нормальной памяти в обычном состоянии сознания.

В стихотворении Александра Месропяна «Рыбацкие байки» память – рыба:

память это ну это такая рыба которая

смеется над нами проплывая сквозь сети

он рассказывает о вчерашней рыбалке

стараясь не глядеть мне в глаза

память это такая рыба которая

просто смеется проплывая сквозь сети

водка в бутылке между нами

не убывает уже который час

память она огромная смотрит в окно как ночь

и смеется всегда стучит кулаком по столу смеется сволочь

Семы ‘скользкая’ ‘немая’ ‘живущая в воде’ в слове рыба наделяют память рядом характеристик. Память оказывается постоянно ускользающей (пытаешься вспомнить и не можешь, воспоминание ускользает), молчащей, обитающей в сфере бессознательного (вода – его известный символ). Кроме этого, в стихотворении рыба «смеется над нами», «просто смеется проплывая сквозь сети», «смеется всегда», «смеется сволочь», то есть, память ускользает злонамеренно и злорадно, рыболов (тот, кто пытается вспомнить) оказывается бессилен перед ней. Ощущение отчаяния и безысходности подкрепляется значением термина рыба в домино как невозможности дальнейшего продолжения игры (ср. «пат» в шахматах). Если в стихотворении М. Марковой память настигает поэта, то здесь за ней приходится гоняться и тщетно ловить ее, что соотноситься с двумя намеченными стратегиями памяти об ИСС по материалам анкетирования поэтов.

Итак, в докладе рассмотрены механизмы памяти в измененном состоянии сознания, связанные с тем, как формируется запоминание поэтического текста, как он хранится в памяти и как извлекается.

Существует взаимозависимость ИСС и третьей стратегии запоминания, сопряженной с подключением глубинных слоев психики, становящихся доступными в состоянии транса. То есть, если стихотворение воздействует на читателя, то есть приводит его в ИСС, то оно легко запоминается, используя дополнительные ресурсы бессознательного. Суггестивность поэтического текста через ИСС связана с его не курируемой запоминаемостью. Вхождение в ИСС (вызванное воздействием стихотворения, отпечатавшимся в сознании на фоне этого состояния) воскрешает поэтический текст и наоборот – поэтический текст реставрирует ИСС.

Память об ИСС может проявлять себя амбивалентно – двумя противоположными способами: 1) предельно точное мысленное воспроизведение ситуации создания стихотворения и 2) практически полное стирание из памяти ситуации ИСС. Плюс третий, сочетающий в себе оба.

В заключение следует сказать, что функционирование памяти в ИСС – недостаточно изученная область, нуждающаяся в дальнейшем исследовании и осмыслении.

ЛИТЕРАТУРА

Розанов С.И. Память в нейрофизиологии. БЭС URL:

http://slovari.yandex.ru/%D0%BF%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D1%8C%20%D1%8D%D1%82%D0%BE/%D0%91%D0%A1%D0%AD/%D0%9F%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D1%8C/

Роговин М.С. Память в психологии. БЭС URL:

http://slovari.yandex.ru/%D0%BF%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D1%8C%20%D1%8D%D1%82%D0%BE/%D0%91%D0%A1%D0%AD/%D0%9F%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D1%8C/

Суини М. Лекции по средневековой философии. – М., 2001 URL: http://krotov.info/history/13/suini/page05.htm

Франкштейн Б.И. Расстройства памяти БЭС URL:

http://slovari.yandex.ru/%D0%BF%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D1%8C%20%D1%8D%D1%82%D0%BE/%D0%91%D0%A1%D0%AD/%D0%9F%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D1%8C/

Символы, знаки, эмблемы. Словарь

http://slovari.yandex.ru/~%D0%BA%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B8/%D0%A1%D0%B8%D0%BC%D0%B2%D0%BE%D0%BB%D1%8B,%20%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B8,%20%D1%8D%D0%BC%D0%B1%D0%BB%D0%B5%D0%BC%D1%8B/%D0%9F%D1%87%D0%B5%D0%BB%D0%B0

Лурия A. P. Маленькая книжка о большой памяти. Хрестоматия по общей психологии. Психология памяти / Под. Ю. Б. Гиппенрейтер, В. Я. Романов. М., 1979. С. 193-207.

Зубова Л.В. Черных Н.В. Когнитивность синестезии в современной поэзии /тезисы/ Материалы пятой международной конференции по когнитивной науке – Калининград, 2012. – С. 387-388.

Иоанн Лествичник. Лествица, или скрижали духовные преподобного отца нашего Иоанна игумена Синайской горы http://www.wco.ru/biblio/books/ioannl1/main.htm

Об авторе: Надя Делаланд – поэт и филолог, литературный критик, арт-терапевт, кандидат филологических наук. Публиковалась в журналах «Дружба народов», «Арион», «Нева», «Новая юность», «Просодия», «Звезда», «Волга», «Сибирские огни», «Литературная учеба», «Вопросы литературы» и др. Автор четырнадцати поэтических книг. Член Союза российских писателей и Южнорусского союза писателей. Осенний редактор журнала «Четырехлистник».