Александр Марков. Другой в соавторской поэзии: прозрачная шаманская доска. Статья

Другой для поэта — не то же самое, что другой для прозаика. Другой в прозе имеет свой характер, который может быть могучим и могущественным. Тогда как в поэзии другой — это всегда кто-то, кто не меньше тебя проникает в другие области высказывания и вдохновения. Маршрут другого может совершенно не совпадать с твоим, но проницательность, а вовсе не характер, отмечают этого другого. 

В старой поэзии, да и недавней поэзии, этот другой просто очерчивал границы произведения. В классическое время это были жанровые границы: адресат или герой определял жанровый профиль произведения. В недавнее время это были общие границы формы: здесь поэтическая речь, а дальше, например, начинается обсуждение стихотворения читателями, которое уже не поэтическая речь. Другой, который как бы слушает сказанное тобой, определяет, что речь для кого-то звучит, и позволяет состояться форме. 

Но в последнее время другой начинает обретать плоть и кровь. Не утрачивая своего свойства проходить теми же сокровенными маршрутами, которыми проходил ты, он становится одним из авторов. Но это не соавторство в привычном нам виде, как сотрудничество по определенным правилам. Скорее, это некоторое замещающее авторство, что на время другой становится исполняющим обязанности тебя, и хорошо, в чем-то тебе на зависть, выполняет свои обязанности — а потом ты возвращаешься. 

Здесь современная поэзия продолжает традицию соавторства в философии, как континентальной (Делез и Гваттари), так и аналитической (Гудмен и Куайн, их программная статья Steps toward a constructive nominalism, 1947). Эти философы в соавторстве создают оригинальные идеи, но не ссылаются на другие опыты продуктивного соавторства, вообще, не имеют в виду другие соавторства как методологически продуктивные для себя. Это поэтому не столько соавторство в строгом смысле, сколько некоторое почти спортивное взаимодействие с другим, который всегда немного опережает тебя. 

Соавторство в философии обычно направлено на критику автоматизации, например, автоматизации приемов психоанализа, которую критиковали Делез и Гваттари, или как Гудмен и Куайн критиковали расхожий платонизм и его устоявшиеся связки понятий. Соавторы всегда хорошо могут показать, где какие-то сочетания понятий начинают работать как бы автоматически, внушая определенные представления о власти. Соавторы видят, где возникла эта порочная связка понятий, и где можно вместе указать, как именно эту связку разрушить, показав самостоятельность каждого понятия. 

Недавно в сети появилась работа «Ареалы», совместное письмо трех поэтесс: Инны Краснопер, Анны Родионовой и Дарьи Фоменко. (https://areas.work/) Это лист, как бы школьная доска, где каждой поэтессе отдан свой оттенок серого цвета. Сами поэтессы говорят в автокомментарии об исследовании субъективности и одновременно почти шаманском путешествии подручными средствами — белая доска оказывается и верхним, и нижним миром. Дело здесь не в проницаемости информационного мира — без соавторства такое шаманское путешествие было бы бурей в стакане воды, беспочвенной мечтой при взгляде на белый лист бумаги или экран. А соавторство превратило ступор перед экраном в создание убедительной поэзии. 

Это произведение делится для меня на три слоя. Первый слой — слова-руководства, вроде «совокупность», «протяженность», «отражение». Эти слова направляют движение взгляда, как курсор, так что мы потом считываем и другие высказывания, как уже живые, ожившие, находящиеся в становлении. 

Следующий слой — это феноменология, описание того, как ведут себя знаки на доске, «знаки / блуждающие / по поверхности / плавучей капсулы». Знаки выступают из плоскости доски, и есть они могут блуждать выше плавания, то они реалистичны, они уже затрагивают нас. «Ареалы обняли линогравюры / на волокно» — это про то, как простое деление доски на сегменты становится тревожащим как волокно, и ткет ткань нашего тела как лен. 

Наконец, последний слой определен глаголами в неопределенной форме, вроде «фиксировать», «давать», «делать». Поэтессы раскрыли и глагольность, и существительность неопределенной формы. Эти слова сложились в сюжет, очень решительный. Вроде бы, речь о статической фиксации, об известном деле, о простой вовлеченности в творчество — но вместе на доске, в умственном путешествии, эти глаголы вдруг становятся динамичными как никогда. Фиксировать теперь — это ставить камеру наблюдения особым образом, так что действие оказывается и по ту сторону доски, но и в нашем мире. 

Игорь Булатовский начал в открытом доступе публиковать пере-переводы: перевод переводов Целана из Мандельштама. Легко заметить, что это не перевод перевода, как эксперимент (такое уже бывало), а именно соавторство с Мандельштамом и Целаном. Здесь тоже произведение пишут трое, и поэтика Мандельштама освобождается от жанрового этикета, от мифологии, от некоторого психологизма своей эпохи и становится частью той самой шаманской доски, уже совсем прозрачной и преображенной. 

Приведем только один пример: 

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где властвует над нами Прозерпина.

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

Богиня моря, грозная Афина,

Сними могучий каменный шелом.

В Петрополе прозрачном мы умрем, —

Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

Petropolis, diaphan: hier gehen wir zugrunde,

hier herrscht sie über uns: Proserpina. 

Sooft die Uhr schlägt, schlägt die Todesstunde, 

wir trinken Tod aus jedem Lufthauch da.

Den Helm, den steinernen, jetzt losgebunden, 

Athene, meerisch, mächtig, schreckensnah! 

Petropolis, diaphan: hier gehen wir zugrunde, 

nicht du regierst — hier herrscht Proserpina.

Где пленка диафании прочней,

Чем наша жизнь, чем наша смерть прозрачней,

Где новый час прошедшего черней

И новый вздох исшедшего табáчней,

Страшна декалькомания теней,

А финский берег все милей и дáчней,

И пленка диафании прозрачней,

Чем наша жизнь, чем наша смерть прочней.

Мифология античности, определявшая статуарные и потому несколько индивидуалистические представления о жизни и смерти, исчезает. Появляются при этом призраки античной и средневековой философии: диафания, прозрачность, объясняла в средневековой философии, каким образом наш глаз, в его ограниченности, может видеть и отдаленные предметы, почему со светом не возникает того же зашумления, как со звуком на отдалении эха. Декалькомания, прорисовка теней, напоминает и «элизиум теней», но еще больше проблему образа в платонизме, но также и реальные испытания — декалькомания требует разогрева материала для получения оттиска. 

Здесь также можно выделить три слоя соавторства. Первый слой — сравнения, сравнительные степени, заменившие мандельштамовские навязчивые до безумия повторения. Эти сравнения направляют внимание к тому, что эта шаманская доска уже утвердилась, — как табачный мертвящий дым, или как прозрачность, в которой видны уже умершие. Но этот слой сам по себе создал бы только макабрические гравюры. Поэтому включается второй слой, феноменология знаков, где что-то становится новым, что-то милым, что-то прочным, получает свою устойчивую характеристику. Наше зрение тогда живет сразу в нескольких мирах; общается и с живыми, и умершими. 

Где Мандельштам вздрагивает, видя, что Петрополь достался сразу многим богам и многим телам судеб, там Целан говорит о смерти, уже приготовившей могилы, так что и Афина выглядит надгробным памятником. Булатовский просто пускает нас внутрь склепа, которым и оказывается весь город, и город застывает на миг между берегами, чтобы и мы почувствовали берег, которым является вся наша земная жизнь. 

Наконец, третий слой — повторения и внутренние рифмы, нарочитые, как «прошедшего / исшедшего», которые вне соавторства были бы банальными. Но в соавторстве они и создают то самое переключение действия — произошедшее в ином мире, оно произошло и в нашем. Что-то стало необратимым; но не только смерть, но и жизнь заставила нас вздрогнуть и стать другими. Так соавторство и оказывается преображением поэзии: другой уже создает не только форму, но и прозрачный свет поэзии, преодолевшей всякий ступор перед экраном.  

Об авторе: Александр Марков – профессор РГГУ, философ, искусствовед, литературный критик. Родился в Москве. В школьные годы увлекался математикой, философией, литературным творчеством, выступал как книжный обозреватель и критик. В 1994—1999 году учился в МГУ имени М. В. Ломоносова на филологическом факультете, диплом посвящен истории техник перевода. Также имеет искусствоведческое образование, магистратура по теории и истории искусства. 18 ноября 2002 года защитил в МГУ кандидатскую диссертацию «Проблема судьбы творца у позднего Хайдеггера» (научный руководитель А. Л. Доброхотов; официальные оппоненты В. Л. Махлин и В. Ю. Файбышенко). Преподавал в МГУ имени М. В. Ломоносова, МИСиС, МАТИ-РГТУ имени К. Э. Циолковского, РМАТ, РАНХиГС. Работал редактором и переводчиком по договору ГПХ в издательствах «Новое литературное обозрение», «Издательство ГУ ВШЭ», АСТ, РИПОЛ-Классик. С 2011 года преподает в РГГУ. Профессор кафедры кино и современного искусства. Наибольшее влияние оказали научные командировки в Афины (2001), Оксфорд]] (2013) и Париж (2014), где и обозначились основные темы исследований. Своими российскими учителями считает В. В. Бибихина и О. А. Седакову. 30 октября 2014 года защитил в РГГУ докторскую диссертацию «Воображаемое и границы художественности в европейской литературе» (научный консультант В. А. Колотаев; официальные оппоненты Т. Д. Венедиктова, Г. Ч. Гусейнов и Н. В. Семенова). Читал курсы и гостевые лекции в Колумбийском университете, Городском университете Нью-Йорка, Университете Пумпеу Фабра, Университете Турку, Бохумском университете, Университете Лозанны, Национальном университете Узбекистана и других университетах. Также читал популярные лекции в Парке «Зарядье» (Москва), проекте «Эшколот» и на других площадках Москвы, Санкт-Петербурга, Перми, Екатеринбурга, Красноярска, Ростова-на-Дону, Нижнего Новгорода, Владимира и других городов. Работал редактором интернет-изданий, наставником проектных работ школьников в молодежной программе Пушкинский. Youth ГМИИ имени А. С. Пушкина, в Гимназии имени Е. М. Примакова, в Образовательном центре «Сириус».

Александр Чанцев. Нарциссы и собаки. Рассказ

Светильники консерватории святы. Это купола церквей, прилетевших к нам из космоса. Сияние, обрушившееся вниз, разумеется.

Я выкинул святой балкон. Святой балкон, святой балкон, где он? И люди с лицами травы – немы.

Снилось, что завели собак. Аж трех дворняжек. Так желания из детства, через годы, прорастает, да, не уходит никуда, уходишь ты. Одна, отставшая было на прогулке и решившая, что потерялась или бросили, неслась домой так, что чуть не сшибла меня. Не имеешь дома – дай дом другим.

Человечество и слизняк.

Противники войны на поверку оказываются самыми агрессивными.

Аскорбиновые звезды.

Собаки радуются снегу, как дети, снеговиков делают, шерсть, как ковры, в снегу выбивают, им и греются. 

Кремлевские звезды тоже из снега сделаны, с добавлением той крови, что не замерзает, не тает, а только летит.

«История твоей жизни» Теда Чана. Прилетают зеркала от инопланетян, те в них проецируют себя людям, они общаются. Люди бросаются в этот вопрос – расшифровывают и учат их язык (интересный, мне напомнило – густую арабскую вязь или сложный иероглиф, когда все смыслы в один рисунок вписываются), таят от них человеческие технологии, хотят изо всех сил узнать намерения инопланетян. А те – ничем не интересуются и в какой-то день внезапно улетают. Хорошая метафора для того, что все может идти по каким-то другим совсем законам. Или вообще без законов. Просто или сложно, но вот так.

Обделенная ли любовью (при отчиме), мама отгоняла всех. От бабушки – родственников, подруг ее, мужа и сына терпеть не могла. От меня – женщин. Что это, что это? То, что я не хочу знать. Не хотел.

«Поляк» Кутзее – это «Любовь» Ханеке.

Виктор Тростников в «Трактате о любви» с его проповедью против диктата родового духа, склоняющего людей к размножению и прикрывающего это влюбленностью, – это Вейнингер. Но интереснее, он предлагает выйти из этой – «почтового вагона, из которого что-то сгружают на станции» – порочной бесконечности, почти как буддисты из кармического беличьего колеса. Бесконечную череду рождений – с неясной целью – закончить рождением истинного духовного человека (кончится род на земле – начнется на Небе). «Он получит новое имя, а тот, кто его родил, исчезнет из мира. Тут уже нет никакой дурной бесконечности, тут возник смысл и цель».

Мама, после зубного: «Я заслужила мороженое! Так настрадалась! И с весны не ела!» (Мороженое я не разрешаю как слишком жирное, при ишемии и тромбозе-то.)

И полчаса после благодарности – вожу по врачам, на машине и за/под руку – не прошло, а старую обиду вспомнила, «я обиделась». Благодарность благодарностью, а обида по расписанию навсегда.

Фраза «я обиделась» – детская, если бы не были эти обиды – с детства и до конца, всегда.

Люди состоят из осколков других людей.

Алко-крест.

Кричать от ужаса. Да нет сил. Жизнь.

Раньше любовь любовью, а денежки врозь. Сейчас – блоги врозь.

Все эти обиды, претензии и, главное, перманентный стеб уехавших в адрес нашей страны очень напоминает после развода – и разошлись, и забыл(а), так нет, сидит и гадостями поливает. Оставив, оставьте, нет?

После хорошего текста, как и после хорошего секса, каждая тварь грустна. Тварь во мне, ну, та, что после Бога только что.

Перечитывая классику, мы, по сути, и переписываем свои прежние ощущения от нее. Каждый раз новым почерком. От детского неловкого крупного до такого же старческого. 

Книга – это закладка в книге вечности. Загнутая-притянутая к себе, выю на миг склонившая страница-смерть. Защита кавычек посреди мерно волнящегося небытия, с двух сторон сдавившего, как в метро в час пик.

Смотришь на бесконечные эти посты от либеральной нашей общественности – этот оказался не тем, тот печатался не в том журнале, этого я забанила, этс., этс. – и как-то легко понимаешь довлатовское про а кто же написал все эти миллионы доносов.

И Сен-Мартен о том, что жизнь не жива без смерти, нельзя не ждать ее, любить. Как Тростников.

Чоран же во многом обязан изящному скептицизму и одиночеству Сен-Мартена. Красиво было бы, найди атеист Чоран утешение в мистике, как последний. Они же все – последние. Но он только ходил рядом, любил всяких мистиков, не равнодушен был к (той же святой юродке Симоне). Это – заигрывание на расстоянии, похихикать, коснуться ладошкой.

Я размножаюсь книгами.

Юля Р. позвала разбирать библиотеку своего умершего дяди, писателя, 81 год. Брать, что хочу. Три стопки отобрал, лучшее беря и сокращая(сь). Шестов, Хайдеггер, Лосева отдельные тома, по суфиям. Хорошая библиотека, с интересом и вниманием подобранная. Книги с пометками, выписками, закладками. 

Я давно думал, мою таджики будут, матерясь, на помойку выносить. Так же – неплохо.

Все книги – чужие. Все книги – наши. (А мы – нет.)

Белокожая девица нам укажет отчий дом.

В Сапсане. Как же красивы дачи окрест! Они – интереснее книги. Слежу за Покровкой. Да, идея съездить бы зимой на дачу прекрасна. Да, снегом участки завалены. Проехали и – звонит мама, передал ли привет даче?

Всякое произведение по образцу разбитых Моисеем скрижалей завета фрагментарно (Адорно, «Священный фрагмент»). К вопросу о фрагментарности, она – изначальнее цельности.

В съемной квартире. Типа душ и висит, и снимается-отвинчивается. Да, круто, но по сути – и сломается, и бестолково. Раньше обычное и прочнее (не вставляется-откручивается пластик, а просто в металлический держатель), и удобнее было. Как сейчас давно уже служащую поколениям(и) вещь заменили не только на меняемую через пару сезонов, но и эти вечные обновления. Только привык, настроил дизайн под себя – как новое. Долговечность, прочность заменены сиюминутным хайпом (доступно обновление, вышла новая iOS!) опоры – выбиты из-под ног. Шекспир не выпускал каждый месяц по новой версии «Гамлета».

У мамы по 3 раза в день скачет давление/таблетка. Не может уже постричь ногти из-за головы. И – смотрит передачку о собачках, какие милые, как ребенок, восхищается собачками. Даже не детское, старческий инфантилизм, а – так побила жизнь раньше / бьет каждый день здоровье сейчас.

Мысль, как заноза в мозгу, ее надо извлечь.

По дороге в Старую Ладогу. Слева Нева и замки на ней, справа деревенские дома или дачные, разрушенные и новострой рядом. Что было дерево и изразцы, то стало – бетон и стекло. В прахе расцветут семена.

Вопросы без ответов, язык бытия. Единственный возможный ответ – молчание, вопрос – вслушивание.

Приснилось. На каком-то светском рауте. Общаюсь, больше хожу. Стол с дегустацией хамона. Черт с вами, попробую. Взяв сет из 10 видов, смотрю на ноги и – от антигололедной соли мои ботинки разъело. Черные ажурные опорки, как тень крыльев летучей мыши. Метафора слишком прямолинейна, но претензии к птицам сна.

К цикличности истории и ее прогрессу. Раньше подписывались, приложив палец, теперь разблокируют телефон, ноутбук и центр запомненных паролей.

У нас спокойный, почти приличный двор. Но есть и:

Кто-то через пару подъездов, на верхних этажах играет на трубе. Раньше – по выходным, сейчас и в другое время. Что-то очень простое, вообще гаммы, несколько нот. Летом, в выходные, это было как зорька умершего пионера. Это настолько кинематографично – Михалков или даже Муратова – пустой город, потерянный герой, двор, волны тополиного пуха, все подобное – что даже не верится. Но он играет. Кстати, вначале думал, что мальчик разучивает к музыкальной школе. Но с тех пор он точно вырос.

А еще один ребенок все время качается на качелях. Тоже не ребенок, скорее, почти подросток. Всегда. В любую погоду. Даже – почему не зовут домой родители? – довольно поздно. Тихо, просто качается. Беспрестанно. И, если говорить о его возрасте, то непонятно. А – скрыт за деревьями, б – у него его нет, возраста. Только силуэт. Сдуло. Не было. Убежал.

Те рифмы, которых бы избежало искусство, но не брезгует и практикует с довольством жизнь.

А я, ходя в один дом, видел на балконе мужичка. Тот стоял всегда с радио, слушал его. Что-то попсовое, обиходное, что на радио бывает. Мы смеялись над ним. Теперь же – выходя курить на балкон, часто слушаю на телефоне музыку. Если то, что мы презирали и чем не стали в итоге? И где он, этот итог?

Прочел у одного либерала духа, тот считает, «что Россия перестала жить своей естественной жизнью с 2001 года». Да и в Эдеме еще что-то пошло не так.

Читаю объявления в сообществе аренды квартир:

«Ищу однокомнатную квартиру, студию, до 45 т. рублей, если это еще возможно))

Район не важен, важно, чтобы до метро пешком не более 10-15 минут.

Мне 25 лет, работаю в финансовой сфере.

Не замужем, детей нет, животных нет, не курю, тусовок не устраиваю. Жить планирую одна».

Понятно, что это соответствие требованиям. И даже, что не все тут правда. Но как же это скучно все-таки, так же мало похоже на жизнь, как все эти квартиры – «не бабушкин ремонт, минимум мебели, белые стены» – на настоящий дом.

Радио-музыка – как та жвачка, что взял по глупости, садясь в такси, не выкинуть, неудобно, и мусолишь, давно вкус не дает, вкус поглощает, голод родит.

Есть слово ресентимент. Если любовь-смерть. А есть любовь-ненависть? Когда вот самый близкий человек, мать, тебя вроде бы любит, а каждым словом принижает, унижает, ранит. Или это и не любовь давно? Или она, но в ней много зависти (не крутая карьера у нее, не зарабатывает), ревности (к женщинам), еще зависти (ревности к популярности), непонимания тебя? Не знаю, все, ничего, сразу, уже нет, да, нет, так и – очень не так. Или это просто любовь, в чистом виде в природе не водится.

Сходил тут на презентацию. Сама по себе еще терпима, стадия же вопросов убила наповал. Человек (не дите, не хипстер, средних лет) задает вопрос – если Горького за попытку суицида хотели предать церковному суду, то зачем его лечили после самострела, оставили бы помирать. Искренне недоумевает, хочет знать ответ! И вот что-то пишешь, ждешь common knowledge хотя бы от людей, а там – пустыня растет (Горичева). Потом же выступает эксперт, критик. Он начинает и несет бред, раз, два, три выступает, доходит до процентов русской крови у Александра Второго (презентуемое абсолютно не об этом, никак)… Почему люди – хотя есть уже и это, центнерные девы в леггинсах – не вылезают красоваться своим уродливым телом, не кажут его всем, а умом, не менее убогим, чужое время жрут, 3, 5, 10 минут, мозг заражают и убивают? Не ходил как-то пару лет ни на какие сборища нечестивых, костерки амбиций, слепое самоупоение, дорвавшееся до микрофона одиночество, жалко, но невозможно же, – и не ходить и надо. 

Был интересный кошмар сегодня. Возвращаюсь откуда-то (тоже интересно, откуда, но сон этого не сохранил вовсе) и – по всему центру города, как в Крокусе. Стреляют, прятаться, бойни на улицах. Дико страшно и очень долго. Но вот как-то вырвался, еду куда-то за город, домой, видимо, и – тут спокойнее немного. Но интереснее другое, что абсолютно не узнать, другой мир, в частности, какой-то киберпанк с элементами стимпанка: другая архитектура (дома на ножках и в воздухе, примерно как небоскребы в Дубае-Шанхае, но гораздо круче), при этом солнечные лужайки, особнячки, как в Кенсингтоне, улицы, как в американской сабербии, люди ездят на каретах, но кареты без лошадей и даже колес, а на мощных моторах, типа воздушной подушки/маглева. Такие ландо на двигателях Мерседеса. И я, например, знаю, что да, такие кареты – это последняя мода и шик.

И это вот самое интересное, что это не логика сна, когда все по своей логике, работающей только внутри, не вытащить наружу, задохнется, как рыбка на берегу, а, наоборот, совершенно логично, исходя из обычной логики, рационально и композиционно последовательно весь сон протекал. Подумал, что просто готовый роман, очень хотелось запомнить, но потом удалось заснуть, и все практически забыл.

Масляный, топленый цвет заката на раннеапрельской даче. Не вино, а после него, не духи, а на следующий день, истончение. Пение птиц переходит в него и затихает. Точка тишины преломляет этот свет.

Не обращать внимание на мамино «не надо! Зачем? Не хочу! Ты все неправильно делаешь!» и прочее, что, конечно, от инвалидность+заточение=депрессия. И делать. И не нервничать. И последнее, разумеется, не получается.

После каждого разговора надо буквально отдышаться, поймать воздух, накидать его чуть под ноги, чтобы устоять, не провалиться и не утонуть в пустоте. На фундаменте из воздуха балансировать давно я могу. Легкими к небу расту, капилляры хватаются за каждый глоток, горсти щепок. Боли теплый цветок. Руки греть и сидеть. А с неба поток. Angelus Novus, мы идем за тобой. Из одежды лишь кожа, она – ветошь мха. Королевская ветошь утра – в клочья сгорит на закате дня. Ты можешь поднять руку и разрезать ей воздух. Но не прекратить – ветер будет всегда. Он – еда. Кляпа речь, сиречь – ответь. Ветру ответь. Воздух отрежь. Тени рисуют нас на земле, контуры трупов играют в классики. Лет-перелет. Небо в дырках от слез свистит, как пробитая шина. Как в стриптизе, ты можешь только смотреть.

В «Сатанинской трилогии» Рамю удалось, кажется, то, что не удалось Гоголю в «Мертвых душах» – изобразить ад, чистилище и рай? 

У Гоголя Чичиков ищет души, тут с душами тоже неладно – теряют самых близких и самих себя в ситуации краха души («Царствование злого духа»), в ситуации смертного вызова («Смерть повсюду») и в раю, где ищут близких и собственные воспоминания («Небесная твердь»). Такой не soul kitchen, а soul lost and found. Если рассматривать на уровне банальном (на том самом, где Гоголю не удалось изобразить триаду из-за отсутствия в православии чистилища, а с изображение рая никто не мог справиться начиная с Данте), то можно констатировать, что с сопротивлением материала Гоголь сталкивается из-за расползающейся, как дорога в распутицу, бегущей упорядоченности и схематичности русской хтони, Рамю же – из-за, наоборот, крайне регламентированной (деревенские нравы и обыкновения первой части), унылой даже в своей идеальности швейцарской буколики. Убитые дороги. Гоголь спасается сугубой конкретизацией (выписанные детально, до пор на носу Ноздрева, характеры), Рамю – крайней абстракцией (если черт, то мефистофелеобразный, если рай, то почти федоровское «общее дело» без смерти). Фантазируя же еще дальше, можно предположить, что Гоголь шел бы той же дорогой, что и Рамю: наиболее конкретный, живой и характерный «Ад», дискретное «Чистилище» (Рамю, как писал он и о нем, использовал там монтажный, рваный метод, свойственный кинематографу) и абстрактный «Рай». Из них удался у обоих только «Ад»? Рай никто не видал, а ад – вот он, здесь, наблюдаем ежедневно? 

И, не просто будучи в аду Земли, но и не сподобившись, не стяжав, не причастившись абсолютно иной логики, другого начала Рая, невозможно совершенно и его живописать. Более того, «если Бога нет, все позволено» – если рай есть, значит, ада уже присно нет. 

Разорванные между хорошо знакомым и picturesque адом нашей жизни и мечтой и научением о рае, Рамю весьма уместно реализует рваный монтажный метод, а Гоголь, ломая длинные виевские ногти, разрывает и сжигает лишние тома «Мертвых душ».

Идет корги, ей платочек повязали.

В разных землях растения помнят тебя.

Жизнь провалил. А больше попыток не будет. Это не тест в интернете, который можно проходить несколько раз, пока не нужное количество баллов. Будет только гниение дальше. И ничто потом. Ничто после ничто тебя, это еще хуже, ужасно, гадко, мерзко. Как раздавленный слизняк. Наступил на него. На себя. Так и сгинул.

Резко сдавшая после смерти бабушки и от болезни (и болезнь от смерти), постаревшая, потолстевшая, еле ходящая, иногда, несмотря на острейший ум, немного бестолковая в новых реалиях даже – такой я люблю маму еще больше. И больше, наверное, чем блестящей преподавательницей, любимицу студентов, много работавшей. Любовь возгоняется на жалости. Ее становится не меньше, а больше к концу. И она рыдает одинаково в жизни и смерти. Кричит в пустоте. Потому что не может быть одна. И может быть одна. Она одна та, кто никогда не уйдет.

К величайшим моим достижением можно отнести одно – уговорить пойти к врачу, потом пить прописанные лекарства.

Читал в «Убивающей луне» Несбе про ампутацию глазного яблока из трупа, поедания глаза маниаком, прокалывание его шприцом и – хотя болел до, веко будто после месячного запоя, в течение которого меня регулярно били сапогом по лицу – офтальмолог говорит про укол в веко или, следующая мера, коли не поможет, надрез века. Изнутри его (логично).

На апрельской яблоне прошлогодние яблоки и первые побеги неотличимы – кирпично-красные, скукоженные. Как морщины младенца и старца. В клещах симметрии. 

Виражи птиц – нож маслом небо режет.

Снег в мае на даче. Ира извещает из Ленинграда: у нас летают отдельные крупные снежинки, медленные, заторможенные и в некотором замешательстве, бьются в стекло машины, как валькирии на пенсии.

Кому-то стало плохо, человек упал во дворе, идя из магазина, держали с прохожими его голову. И эта картина – умирающий человек и оброненный им батон белого хлеба в пакетике с прищепочкой, а прохожие дают советы, мол, тяжело же держать его голову, подложите что, да хоть вот булку, причем советы не со зла, а от беспомощности или бестолковости. И этот хлеб на мокрой земле почему-то кажется самым трогательным, жалким, высасывающим.

Попросили для одного проекта снять мою домашнюю библиотеку. Снял – стопки книг в несколько рядом, от пола до потолка, на шкафах, в общем, «хребты безумия» (Лавкрафт-Балла). Реакция: Господи. Да это ох…но, прости мой французский!

//-й импорт, суть – челноки, как в 90-е.

Ребенком(у) мне покупали сладости, вкусности, фрукты (я, правда, ничего не ел), сейчас я маме. У зеленщицы первой краснодарской клубники – ой, это мне? Все мне? Как здорово, спасибо!

Две диверсии на даче за полторы апрельские недели, что не был. На крыльце свили гнездо птицы. Ладно бы, просто гнездо, так натаскали кучу листьев, мха, веток, весь пол и перила в них. В моей пепельнице там скорлупа. Да и само гнездо уронили-упало – на полу. Как раньше воровали синицы окурки, особенно с золотым ободком. Не дает покоя и дорожка из плит. Раньше подкапывали кроты. Сейчас вытащили – а он мне даже нравился, такой ваби-саби флер – весь мох из межплитных пазух. Этак в следующий заход птицы с кротами объединятся и вообще плиты сообща утащат.

На участке нашел из антропогенного – мяч (соседний ребенок), бумажную коробку из-под эклеров (тот же ураган, что гнездо опрокинул?) и пакет с одним соленым огурцом у забора (празднование Первомая и 9 мая проходило на просеке бодро, я спокоен). Загадочнее же при прополке лилий и лилейников – 10 рублей. Ведь сажал их, полол сто раз, обсыпал песком, удобрениями, средствами от красных жуков и пегих полевок. Откуда? Обол на выходе на поверхность жизни?

Прополол аллею лилий и ирисовую аллею. В детстве была тетрадка, типа дневника, куда мама и бабушка ставили оценки за мою работу на участке. Бабушка, поставь мне пять! А бабушка в земле, которая сама – оценка безоценочности. 

Говорим с Ирой, как утомляют голоса людей, в транспорте ли, офисе. Да один раз в метро проехался и – за недолго остановок вымотали. Такая чушь, столько пафоса, каких-то дурных эмоций, а если и о чем важном, так еще хуже фон идет. Ира сравнивает с джанк-едой, обильной, забивающей, подавляющей, вяжуще обволакивающей (стенки сосудов и бока тел). Скудной на полезное, а вредного, наоборот, много. Речь как брызги ругательной слюны с полупережеванным гамбургером.

Я сплю. Мама тоже лежит спокойно. Ее не мучает бессонница, боли в суставах и всякие мысли, страх за меня. Полет проходит в штатном режиме, пункт назначения – вечность. Где крошки с царского престола, где днесь плясали мы и вы.

Вера-виола.

Мы так страдаем из-за смерти матери, потому что ни у кого больше любви спрашивать не решаемся.

А была ли она вообще когда-нибудь? Суровые нравы в истории прежде, эгоистичные ныне. Век любви отсрочен, как рай. Или проскочили на каком-то повороте.

Бабушка совсем в старости стала похожа на подростка. Похудела, вместо завитых волос – дома подстриженные, прямые, не седые даже, а чуть пегие. Только руки артрит и выдавали. 

Петербург. Полнолуние за депо – трамваи поворачивают, как в «Брате» – луна садилась.

Выкинувши желтую, как стены дома, как старую сперму, луны-флаги-фонари.

На даче. Мама смогла ополоть два кустика своей любимой хосты. Я вымылся, есть вода и душ работает. И почитал чуть в тишине – в тишине в своей голове. Это ли не форточка счастья?

Прочел у Давилы в «Страсть это не состояние человека, а его цель»: страсть как старость. А ведь так даже лучше, дальше (ему бы понравилось).

Хорошая старость – это благословение. Слишком часто же она подобна вселению демонов в прежде, сейчас еще более дорогого такого дорогого человека.

Ходил к женщине тут, что ирисами торгует. Любовь ее – карликовые (и хосты). Купил разных и – бородатый сорт Имморталити, бессмертие. Цветет сейчас, в конце мая, и – зимой. В холода? Зимой.

Спал плохо. Я ничтожество. Маму так жалко.

Печальный запах урины в туалете в осеннем парке. Слет листьев-астронавтов. Ментоловый поцелуй вечности на бегу.

Крошки с солнечного пирога.

Об авторе: Александр Чанцев — литературный критик, литературовед-японовед, эссеист-культуролог, прозаик. Родился в Москве в 1978 году. Закончил Институт стран Азии и Африки МГУ, стажировался в буддийском университете Рюкоку (Киото, Япония). Кандидат филологических наук, автор первой отечественной монографии о Юкио Мисиме. Автор семи книг, более 300 публикаций в российской и зарубежной периодике. В настоящее время – постоянный автор журналов «Новый мир», «Дружба народов», «Знамя», «Перемены». Произведения переведены на английский, японский, сербский и другие языки. Лауреат международного Волошинского конкурса (2008), премии журнала «Новый мир» (2011), премии Андрея Белого (2020), обладатель специального приза Международной премии им. Фазиля Искандера (2019), лауреат премии журнала «Дружба народов» (2021). Работает в сфере российско-японской бизнес-дипломатии.

Анна Шипилова. Космоса не существует. Юмореска

Admin: Всех шароверов просьба выйти из чата. Тут ничего для вас нет и не будет — если вас не убедили доказательства, множество статей на русскоязычных и англоязычных языках, то и мы не будем вас убеждать! 

Pasha: А как по-другому объяснить наличие вполне плоских карт. А по поводу вращения: плоская земля тоже может вращаться, как пластинка.

Olga: Согласна с вами. 

Vova: Когда это вскроется, им придется переписывать все учебники и объяснять, куда ушли деньги, якобы потраченные на ракеты, которые никогда не летали в космос. 

Oleg: Наши налоги, ептыть! 

Pasha: Как будто они тебе что-то объяснят – наши налоги все на счетах в швейцарских банках давным-давно. 

Admin: Я попрошу без политики. 

Olga: А он есть, космос? 

Pasha: Космоса не существует. То, что мы видим на небе, – это экран с изображением компьютерной симуляции Вселенной вокруг нашей сферической игровой площадки, Планета Земля. Мы живем в виртуальной реальности, одной из многих и высшего и нашего уровня. А вот такие виртуальные реальности ниже нашего уровня человечество активно разрабатывает сейчас.

Olga: Я смотрела несколько видео, в том числе официальные с сайта НАСА. Многие из них мне показались обманом, в том числе съемки где видно отражения других людей и камер в шлемах космонавтов вроде как в открытом космосе, всплывающие откуда-то пузырьки воздуха в том же открытом, вроде бы, космосе, то выгнутый, то ровный горизонт Земли, ракеты, отчего-то выходящие на горизонтальную Земле траекторию полета и т.п.. но допускаю, что всему, что я увидела, есть вполне логичное объяснение. 

Denis присоединился к чату по ссылке-приглашению 

Denis: Доброго времени суток! Подскажите, кто в курсе, как устроиться водителем на космический корабль? Данный момент работаю, водителем езжу на фуре.

Admin: Космоса действительно нет и не может быть, и никто туда не летал. Если мы на одну секундочку представим, что Бог есть, то все сразу встанет на свои места. Человек венец творения. Зачем ему было делать для него (нас) миллиарды звезд, черные и белые дыры, карликов, квазары и т. п., если он (мы) изначально даже очки не носили? Подумайте над этим. И второе. Вспомните Библию. Небесная твердь, небесный купол. Аллегория или настоящее знание?

Denis: Ты че бля? Как это никто не летал? Собаки хуй с ними, а за Гагарина вообще убить могу. Не касайся святого.

Olga: Я попрошу не материться при женщинах. 

Admin: Я его уже удалил за нарушение правил чата. 

Olga: Они освоили Антарктиду, а не космос! Такое впечатление, что все мировое правительство переберется туда жить!??

Pasha: Оля! Может, мы этого и не замечаем, потому что все правители сейчас общаются онлайн и даже между собой, и потихонечку переезжают реально в Антарктиду!

Admin: Иначе как можно объяснить бесполетную зону над Антарктидой? 

Olga: Получается, что все космонавты врут? Поэтому Гагарин не выдержал, и его убили? Он был честным человеком, а они боялись, что он всем расскажет. 

Admin: Космонавты плавают в бассейне на самолете, который подвешен на тросы на фоне грин скрина, все видео – это графика. 

Oleg: А может, там реально нету МКС и там другая станция, и нам пудрят мозги МКС и на той станции, которая реальна, встречаются инопришленцы и человеки?

Vova: Эта ложь о космических полетах скоро будет раскрыта. Хотя люди верят всему и не хотят правды.

Pasha: Впрочем, пора уже заметить, что мир вокруг нас давно иллюзорен. Космонавтов нет – но есть актеры, снимающие на студии космический полет, президентов нет, но есть актеры, красиво объясняющие действия Мирового правительства так называемыми национальными интересами. Нет вируса, но есть борьба с ним и с теми, кто в него до сих пор не уверовал! Нет государств на планете, но есть имитация неких гос. интересов, часто заканчивающиеся войнами. Нет футболистов – есть актеры, играющие на запланированный результат, нет ученых, нет науки – есть только шоу для доверчивых простачков. 

Vova: Плоская земля или круглая, мне от этого ни холодно ни жарко. Хоть пространственно-временная трапеция в бублике. На космосе бабло отмывают, мультики показывают и за дураков людей держат. И все за наш счет. Может, есть, а может, и нет. Может, только спутники, может, и воздушные шары, может, и отражение от купола, как утверждают альтернативщики. НАСРАТЬ!!! Но МКС – Нае...лово 100%, а жить то нихера не легче людям. Так что шли бы вы со своим космосом в одно место к лешему.

Olga: Видели новое фейковое видео с МКС? Помоложе космонавтов не нашлось, 50 и 55, сомнительно все это.

Oleg: Ну, плавают они. На кокой базе? Ну, за Антрактиду летают, там же земли есть.

Pasha: Олег, спасибо за то, что ты все понимаешь и даже знаешь, куда именно они летают!

Olga: Так, получается, не только МКС голограмма, но и Луна!

Admin: А вас ничего не смущает в Луне? Ни угловые размеры, равные Солнцу, ни период обращения, равный периоду вращения?

Vova: Неважно, есть МКС или НЕТ. Не понятен сам смысл, этих «прямых» трансляций, что дает простым людям просмотр видеосвязи с МКС? И что путного излагают космонавты для развития, чтоб эти трансляции смотреть? Чисто развлекательное ШОУ для пипла? Комментарии, конечно, поражают... бездоказательно пытаться унизить людей своим стуком по клавиатуре — это верх разума. Складывается ощущение, что все стучащие по клавишам неоднократно побывали в космосе и имеют за плечами большой багаж практических опытов. Смех и грех.

Oleg: Время безпроводных технологий, а у них микрофон на шнурке. По ходу шнурок у них это одно доказательство несуществующей невесомости. 

Pasha: Олег! Этот микрофон еще очень похож на зубную щетку!

Olga: Интересно, листы А4 неподвижны и в полном покое, там же гравитация. Кабель от ноутбука висит неподвижно, он же не подсоединен, должен болтаться в гравитации, не правда ли? Сопоставить вес этого мужчины и листов. Недосмотр. 

Pasha: Я выложил ролик-опровержение видео с МКС, заходите посмотреть (ссылка).  

Olga: Самое обидное то, что ваш ролик никак не повлияет на тех, на кого нацелен. У них всегда имеются свои «железные» «аргументы», которые никак не пробьешь. Это не космос, у них же скафандры на молниях!

Vova: Там еще на видео, где американка шарик достала промеж сидений, видно, что на леске либо на нитке привязан. Прям четко видно, как тянется за шариком, надутым гелием.

Olga: На одном форуме представитель РПЦ заявил, что космоса не существует, что это вранье мирового масштаба, что это все постановки и спецэффекты для оболванивания народа и для воровства миллиардов. РПЦ в курсе и на нашей стороне! 

Oleg: Очередной раз ресурсы вывозят, надо им сказать, что хватит нашу землю грабить и способствовать разграблению, ваши затеи раскрыты все финиш мы все знаем и все лжецам достанется по заслугам! 

Vova: Кацманавты! Наши с амерами заодно, вот что удивительно – на людях собачатся, а за закрытыми дверями там гребут, уроды, миллиарды, и врут десятилетиями, мы под куполом.

Admin: Я попросил без политики, но тут с вами соглашусь. Америкосы сняли высадку на Луну и все поддержали их ложь, хотя сейчас точно выяснилось, что снял все Кубрик в Голливуде. 

Vasily: Прочитал пятьсот сообщений, плоская земля – это полный бред. Где доказательства? 

Pasha: Ты что, дурак, что ли? Доказательства всегда лежат на утверждающей стороне. Почему ты уверен, что земля круглая? Есть хоть одно реальное доказательство? Обман зрения проекции не в счет. Есть развенчание сией теории.

Vasily: А ты видел своими глазами Антарктиду, чтоб утверждать, что она есть? Такой же нелепый вопрос тебе.

Admin: Так, я потер последние сообщения с оскорблениями и удалил всех лишних людей из чата. Закрепляю наш манифест.

Мы должны помочь всем людям разобраться в ситуации:

● МКС не существует

● Космонавты врут и много людей в этом замешано

● Все видео снимают на земле

● Гагарин не летал в космос и не разбился в самолете (тело не нашли)

● Карта мира — большая иллюзия

● Космос — обман человечества

Об авторе: Анна Шипилова – писательница, финалист премии «Лицей», лауреат премии журнала «Знамя». Родилась в Москве в 1989 г. Окончила ВГИК им. Герасимова. Рассказы опубликованы в журналах: «Дружба народов», «Знамя», «Искусство кино», «Прочтение», ROAR, сборниках изд-ва «Есть смысл». Автор сборника рассказов «Скоро Москва», изд-во «Альпина.Проза», 2024 г.  

Анна Аркатова. Жилец. Наблюдательная позиция. Рассказы

 ЖИЛЕЦ

Квартирант, мужчина лет сорока, ушел из моей квартиры в понедельник, оставив мне три увлажнителя воздуха. 

– Воздух у вас очень сухой, – сказал он. – Пользуйтесь.

 Увлажнители воздуха выглядели как третья ступень ракетоносителя. Один из них продолжал увлажнять.

– А где мой телевизор? – спросила я. 

– Вот он, – сказал жилец и ткнул пальцем в угол. В углу стоял чайник. «Издевается»,  –  решила я. 

– Я издеваюсь над вами, – как будто услышал меня мужчина, – а вы верите. Это чайник, а телевизор ваш куку! 

– В каком смысле?

– В последнем. В летальном. Или фатальном – как вам удобнее. Я его продал.

– Продали? А где деньги?

– Вот. – Жест в сторону увлажнителей воздуха. 

 Я повертела в руках его документы. Кандидат наук, начальник отдела, учился на Кипре, там же и загорел. 

 – Зачем вы это сделали? 

 – А что я должен был делать? – удивился жилец, –Квартиру я продать не мог – она ваша. Ничего ценного в ней нет, кроме телевизора и покрывала из овчиной шерсти – его я тоже продал.

– И купили увлажнители? – все еще не верила я.

– Конечно. А что же еще? Да вы оцените – не сразу, пройдут годы. Вот хотя бы этот. Сядете тут встречать новый год со своими медведями – вспомните, что хорошего было в вашей жизни. И вспомните меня, последнего мужчину, который вынес все ненужное, поставил необходимое. Так-то у вас все к лучшему и повернется. 

 Он снял с вешалки куртку и захлопнул дверь.

– Какими еще медведями? – опомнилась я, окончательно проснувшись.

– Где медведь? – вскинулся рядом мой драгоценный Зая и посмотрел на часы.

– Кошмар, – отгоняла я сон, одновременно пытаясь удержать в памяти подробности. И, как выяснилось позже, правильно делала.

– Я сегодня никому ничего не должен, – вместо доброго утра сообщил Зая, пропустив как обычно моего кошмарного медведя в небытие, и отправился в хашную. Хашной я называю армянскую шашлычку в конце нашей улицы. Там действительно подают хаш. Ну, раз такое дело, думаю, я пойду разберусь со своим жильцом. Мне-то как раз он должен много чего. Сон-то, судя по всему, в руку...

 Жилец снимает у меня квартиру вот уже пять лет. И – как это обычно бывает с жильцами – примерно два последних года он стал себе позволять. То пропадет месяца на три. То за электричество задолжает за полгода. 

Так вроде мирный менеджер среднего звена. Квартиру приходил смотреть в шляпе и с папой. Заехал с подругой. Мы, говорит, вдвоем будем жить. Хорошо, говорю. Прихожу к ним через месяц – а меня веселый пудель встречает. И лежанкой ему служит моя шелковая диванная подушка, заботливо размещенная под столом. Мне – нет бы напрячься. Куда там. Почесала собачку за ушком, взяла конвертик и пошла себе, умиротворенная доходом. 

 Спустя три года менеджер женился. Но не на подруге – а на совершенно чужой нам женщине с ребенком. И, кстати, тоже с собакой. Догадалась я об этом счастливом событии, наведавшись в очередной раз. Весь потолок был облеплен надувными сердцами.

 Деньги теперь пошли через пень колоду. Жилец перестал отвечать на звонки и сообщения. Женщина якобы держала какую-то артель в Болгарии. Дома ребенок неизвестно с кем. В общем, что-то это меня расстроило окончательно. А тут такое дело – мне завтра в отпуск, а парень уже две недели в своей манере меня игнорирует. И я решила поехать к нему – то есть к себе – в квартиру – прямо поговорить с ним или записку оставить гневную. 

 В это время звонит мой Зая из хашной. Умоляет зайти на минутку – тут Леша оказался. Как раз мы насчет ссуды обсуждаем. Короче, тут так хорошо, хаш плюс Леша плюс ссуда – порадуйся вместе со мной.

 Я заезжаю, но внутри меня уже подпирает поставленная задача. Поэтому отвлечься на армянские радости, не говоря о ссуде, никак не получается. Не могу, ребята, говорю я ребятам. Еду жильцу вставлять. А что случилось? Спрашивают хором, широко расставляя слова, Зая и Леша. 

 Я не успеваю досказать квартирную сагу, как Зая, сурово глядя в центр хаша, говорит голосом артиста Ульянова – мы тебя одну не пустим. Давай, Леш, допиваем – и в машину.

 Леша сидел в камуфляжной жилетке, и как только услышал «давай, Леш» – тут же встал, допил и пошел хлопать себя по карманам, как будто проверял оружие. В результате на пол слетела карта «Тройка». Леша выглядел как стопроцентный лузер — но это была только видимость. Я бы даже сказала, конспирологический маневр. Благосостояние Леши измерялось легендами о нем.

 Пока ехали, мне позвонила Маша, у которой сорвалась лекция, и Маша не знала, чем себя занять, настроенная на саморазвитие. Вали к нам, предложила я Маше. Ты же юрист по образованию. Можешь пригодиться. Маша очень обрадовалась. 

 Вот мы приезжаем. Двое наших в боевой готовности и Маша, чей вечер хотя бы не пройдет впустую. Одна я вся на взводе. У меня самолет в восемь утра, а тут стресс и еще не понятно какой силы по десятибалльной шкале стрессов. Смотрим – в окнах света нет. Это даже хорошо — на принципиальные разговоры с квартирантами у меня что-то сил не набирается. Я дрожащими руками достаю ключи. Тык – а ключи-то не подходят. Менеджер не будь дураком сменил замки. Оляля! У меня внутри все обрывается, главным образом от того, что надо принимать решение на глазах у компании. Компания потирает руки. Ее-то вечеринка как раз только начинается. Леша настроен решительно. У него в телефоне знакомый мастер, он приедет поменяет замки. Но сейчас вечер воскресенья! Он все равно приедет и поменяет. Давайте вызовем МЧС! Предлагаю я. У тебя с собой паспорт с пропиской? Нет, – говорю и уже растекаюсь нервами по порогу. Перспектива выглядит так. Я мчусь на другой конец города за паспортом. Команда ждет МЧС. В это время подгребают жильцы. Зая с Лешей вытряхивают из них деньги. Маша составляет протокол. Приезжает МЧС. За ней скорая. В глазах моих зеленое наступает на красное.

– Нет, – говорю, – давайте оставим это все. У меня на заре вылет из Домодедова. Смену замков на ночь глядя я не потяну. 

 Но машину справедливости на полпути не остановишь. Еще полтора часа мотания за документами. За это время, как ни странно, подкатил мастер. Долго проверял, моя ли квартира. Минут десять. Замок сменил за две минуты. И мы входим. 

 Ну что вам сказать. Вот представьте себе все вещи, какие вы только можете себе представить в шкафах, буфетах, стиральных машинах и микроволновых печках. Все они лежат на диванах и полах. Включая тарелки с недоеденной едой, влажное белье и разнокалиберные средства связи со множеством проводов к ним. Кстати, мой диван исчез вместе с кроватью, их место заняли чудеса мебельного и одновременно массажного дизайна, рассчитанного на людей, махнувших рукой на фигуру. Остались только мои кресла, переехавшие сюда от бабушки.

 Мастер по замкам взял семь тысяч рублей, поскольку поставил не «китай», а «немца». Мужчины закрыли за ним надежные двери и обступили этажерку с напитками. Ассортимент поражал разнообразием. 

 Мы с Машей развалились в моих родных креслах и принялись сочинять записку жильцу. Потом сообразили, что жилец в квартиру не войдет, не встретившись с нами. Тогда мы решили просто послать смс. Потом решили и этого не делать. Приедет человек – ключи не подходят. Сам позвонит. Вот так мы их будем воспитывать.

– Что это? — спросила Маша обернувшись к окну с целью пристроить пепельницу.

– Где? –  вздрогнула я.

– Вот эти, –  отодвинулась с осторожностью Маша.

 На подоконнике высились устремленные вверх пластиковые боеголовки.

– Это они, – не поверила я.

– Кто?

– Увлажнители воздуха...

– А-а, — тут же потеряла интерес Маша, – никогда бы не подумала.

 Я с придыханием тронула чудо-конусы. 

 Вспомнила историю своих знакомых, чьи жильцы вели себя из рук вон, а когда хозяева наведались в квартиру, те подали на них в суд за якобы украденные вещи. Я рассказала это Маше. И мы бросились все фотографировать. Все это барахло. С телефонами, браслетами, часами и ноутбуками. Я не очень понимала как это нас обезопасит, тем более что своего телевизора в этом натюрморте я тоже не обнаружила. Сон рывками, но неуклонно сбывался.

 Но больше всего я боялась, что эта прекрасная семья вернется именно сию минуту. Прямо к нашей мизансцене с початым ромом в центре комнаты – и ноги мои обмякли во внутренней истерике. 

 Никто не пришел. И мы так поняли, что это надо отметить. Заперев новым ключом квартиру, мы отправились в бар «Николай». Время показывало десять вечера. Самолет, как вы помните, у меня в восемь утра. В баре «Николай» нам приветливо налили еще рому и кока-колы. 

 Зая пребывал уже в мрачной стадии воскресного дня. Леша все время просился домой, говорил, что в это время он уже спит, так как привык в пять утра ходить по грибы. Маша соображала, достойную ли альтернативу лекции она огребла.

 Наконец, мы все допили и двинулись к машине. А давайте, говорит Маша, проедем мимо твоих окон. Вдруг они горят! И все такие – а действительно, вдруг горят! Этого триллера я уже выдержать не могла. Во мне произошел обрыв проводов — и я заплакала. Окна не горели. Зато меня вдруг пробило –  а что, если этот урод со своей женой в Болгарии,  а ребенок тут один. Девочка-подросток (по детской, заваленной феями и кисточками, это стало очевидным). Сейчас вернется от подружки. Дверь не открывается. И вот она в полночь одна в городе. Перед глазами замигал светофор. 

– Ты дура? – орала Маша. – Собаки ж нет! Значит, они всей семьей на даче!

 Я не догадалась насчет собаки. А Маша – юрист, она догадалась. На этом месте она пересела в свою машину –  и только мы ее и видели.

 Мы завезли Лешу и добрались до дома. Зая заснул еще на Садовом. Во дворе проснулся, шатко, но целеустремленно преодолел путь на пятый этаж. 

 Потом его действиям сообщилась новая решимость. Не разуваясь, Зая ступил в кабинет, дернул со стола чистый лист формата А4, гелевую ручку и со словами «а вот теперь конец» переместился в гостиную и запер дверь на ключ. 

 Не много ли ключей на один квадратный вечер?– подумала я и постучала. Мне не открыли. Время близилось к полуночи. Отличное начало отпуска. Я стояла над разинутым чемоданом. Дрожь окончательно разметала мое внимание. Через десять минут постучала еще раз. Гостиная наша, кто не знает, снабжена обширным балконом. Даже мне за дверью слышно, что балкон открыт, и бессонный проспект под ним визжит тормозами.

Я привалилась к двери.

Еще через пять минут я вышла во двор, обошла дом с другой стороны для проверки. Под балконом все было спокойно. То есть пусто.

 Это натолкнуло меня на разные мысли, в том числе о невозвратных билетах, в том числе о круглосуточной аптеке за углом – и тут звонит мой жилец. Такая лапа! Спрашивает – у нас с вами договор в одном экземпляре или в двух? Не подскажете? В двадцати, епть! А то мы тут вернулись все – а что-то с замком. Правда? Надо МЧС вызывать, а они без договора не откроют. Правда? 

 Короче говоря, приехал мгновенно – рента за два месяца в клювике дрожит. Извините, говорит, что я пропал, я работу менял. Ну говорю, а я вас теперь менять буду. 

 И поднимаюсь к себе в квартиру другим человеком. Уверенным в завтрашнем рейсе. Пройдут годы – вертелась в голове фраза — и вы вспомните, что хорошего было в вашей жизни... Стучусь в гостиную – открывает целый и невредимый Зая. Только мятый. Делает пару нерешительных шагов. Похож на разбуженного медведя.

– Ура! – бросаюсь я ему на шею. – Все получилось! Он расплатился!

– Отлично, – не может не согласиться Зая и  этими же шагами сворачивает в спальню, чтобы заснуть в шаге от подушки.

 В гостиной на журнальном столике белеет А4. «Прощай, дорогая. К сожалению, прощайте, все многие другие люди, которым я посвятил свою жизнь. 

Я исчерпал свой ресурс любви – а дальше все через силу. Прощайте.

PS. Жалко. Ваш З.».

 А! Ну все понятно – Лешина ссуда не выгорела.

 Я ставлю будильник на пять утра. Телефон на зарядку. Прислушиваюсь. Зая мирно спит в одежде. Я еще минуту верчу предсмертную записку и на обратной ее стороне распечатываю посадочный талон.

2023

НАБЛЮДАТЕЛЬНАЯ ПОЗИЦИЯ

 Лет двадцать назад наш переулок был забит машинами. Это было какое-то дикое стадо машин. Парковались в основном преподаватели и студенты Института геодезии и картографии. Все вдруг стали приезжать учиться и учить геодезии на машинах. И была среди них девятка с отмороженной сигнализацией. Орала при каждой вибрации. Я жила на первом этаже. Дело происходило прямо через газон под моим окном. Да что ж это такое, думала я, и глядела на эту девятку с ненавистью. Ненависти было так много, что она изобильно проливалась на все соседние автомобили, их владельцев, Институт геодезии и картографии, старейший, между прочим, в стране, и всю систему высшего образования в целом. Я могла уйти в противоположную часть моей немаленькой тогда квартиры, надеть наушники и просто погрузиться с головой в балканскую музыку. Но нет – моя позиция – наблюдательный пункт. Я прям вросла в него. Ничем не могу заняться. Жду, что автобус проедет – и заорет эта подорванная девятка. Или соседняя машина начнет прогрев – и наша, как дитя в песочнице, по цепочке опять пустится в свое уиуиуиуиии. И главное, я никак не могла застать ее хозяина в момент, так сказать, эксплуатации своего транспортного средства. А адресат — я верила – придал бы моему возмущению свежий импульс, отчаяние заглянуло бы в криминальную бездну и подсказало выход.

 Однажды я решилась – отправила ультиматум девятке за «дворники» – «не отладишь сигнализацию – останешься без колес». Эту исчерпывающую формулировку я списала с такой же записки, найденной недавно за «дворниками» моей собственной машины. Только первую часть изменила. У меня было «Еще раз, сука, припаркуешься на моем месте – дальше см. выше». На меня, помню, это очень хорошо подействовало. Я месяц вообще не выезжала со двора.

– Да что ты мучаешься, – сказала мне моя соседка Лариса, для которой не существовало безвыходных положений. Тем более из-за каких-то уиуиууиии. (Записка, как вы поняли, не подействовала ). – Заклей ему стекло газетой!

 

 – Как стекло?

 – Ну как стекла заклеивают…

 – Клеем?

 – Почему сразу клеем? Молоком! Берешь молоко и лепишь газету.

 

 Я слушаю Ларису и замираю потрясенная. Вот она, значит, какая – ларисочкина дипломатия... У меня есть знакомая, с которой я в крайних случаях сверяю свои решения. Так она мне любит говорить – а ты подумай, как бы поступила настоящая леди!

 Но тут мне и спрашивать не надо. Леди в данном случае уже давно бы лежала в клинике неврозов. Нельзя так с леди. Я смотрю на Ларису безо всякой надежды – других способов нет? Только молоко?

– Ну…, раз он не понимает, – снимает мою нерешительность Лариса тоном участкового врача. 

 Ларису у нас в доме держат за ангела. Да что там за ангела – за бога. Лариса управляет все. И справедливость всегда на ее стороне и всегда дает ей фору. Разговаривает Лариса матом. Не с нами, конечно, а с противной стороной. Противная сторона, насколько бы противной она ни была, в конце концов сдается. Это закон. Даже Управа, даже ООО Жилищник, даже Патриархия, претендующая на левую часть нашего двора. 

 Так что на следующий день во мне что-то сдвигается под весом Ларисиного социального опыта, количество переходит в качество – и я перебежками семеню через дорогу, предварительно дернув из стопки на почтовых ящиках газету «Вестник Басманного района». Февраль. Утро как ночь. Снег мокрый липнет. На часах восемь двадцать. Девятка уже тут. Тихая пока. Наверное, к первой паре приехала. 

 Озираясь, я из-за пазухи как грудь вынимаю тетрапак, плюхаю молоком полуторапроцентным на ветровое стекло и «Вестником Басманного района» наваливаюсь на него со стороны тротуара. Выглядит будто я от снега свою ненаглядную ласточку спасаю. Газета послушно прижимается к залитому молоком стеклу, как на уроке внеклассного творчества.

 Я рывками возвращаюсь на свой наблюдательный пункт, цепляю наушники и даже целый час читаю логико-философский трактат Витгенштейна. Месть, конечно, возбуждает, но радостью не пахнет. Приходится закрывать глаза и искусственно рисовать себе момент торжества. 

 Представляла я, как этот жлоб будет скрести мое папье-маше, потом разобьет головой стекло, пнет ногой модель свою жлобскую, и будет искать глазами у кого бы прощения испросить пока не убили – и пойдет пешком без шапки, крестясь на храм Никиты Мученика, прочь от геодезии и картографии. Потом я сняла наушники – и вдруг мне страшно захотелось, чтобы ничего не вышло. То есть чтобы газета мирно сползла под включенными дворниками, жлоб уехал, а по дороге домой сделал выводы.

 Заклеенная девятка между тем по обыкновению орала как ей захочется, я ждала развязки. И вот в начале третьего он появляется. Прыг-прыг через дорогу в тонком пальтишке, шапке-петушке, портфель тянет плечо. Кузнечик такой. Без перчаток. Очки на ходу протирает шарфом. Протер. Видит газеты на стекле. Хвать – не отдирается. Начинает ногтем ковырять, локтем и даже портфелем царапать. Умора. Плохо идет. А как ты хотел! На часы смотрит. Нос острый такой, розовый. Даже из моей засады видно. Портфель свалился. Не понимает ничего. Умереть. Озирается. Опять на часы смотрит. Догадался – включил мотор. Опять выскочил. Мотор заглох. Машина давай орать. Полез в багажник, за скребком, наверное. Поскользнулся, чуть не упал.

 Одной минуты этого балета мне хватило. Я взяла сигарету, ушла в дальнюю комнату и врубила балканскую музыку. Сука все-таки эта Лариса. Я увеличила громкость. Значит, надо учиться быть сукой, а не второе образование получать. Еще громче. Вот и начинай, смотри, как хорошо у тебя выходит. Уиуиуиуииииии….

 

 Когда я, наконец, выползла к окну, стояла тишина. Окно расплылось как лужа, лужа заливала мне глаза, будто это в них плеснули молоком и приложили газету. 

 Я утерлась бумажным полотенцем, побежала взглядом через газон. Я надеялась, что девятка уехала. 

 Действительно, стадо поредело. Но наша с места не двинулась. С одной стороны к ней все так же жался несчастный парень, а с другой – с другой, со стороны тротуара, ее подпирала... Лариса! Широким жестом Лариса плескала из китайского термоса на стекло кипяток, а парень сдирал скребком газету. Им оставалось совсем чуть-чуть. Лариса что-то орала. Я даже знаю что. Она орала и плескала. Она плескала – он сдирал. Она плескала – он сдирал. А я размахивала руками и верещала как резаная: уиуиуиуииииии-уи-ииии-и!

Об авторе: Анна Аркатова – поэт, эссеист, переводчик. Родилась в Риге. Окончила филологический факультет Латвийского государственного университета и Литературный институт им. М. Горького в Москве (семинар И.Л. Волгина).Работала учителем, редактором. Ведет авторские колонки в журналах «Pshychologies» и других. Живет в Москве. Член Союза писателей Москвы. Лауреат Международного Волошинского конкурса (2006 год). Дипломант премии «Московский счет» (2012 год). Автор поэтических книг: «Без билета» (1997, М, Молодая гвардия), «Внешние данные»(2004, М.– Спб, «Летний сад»), «Знаки препинания» (2007, М., «Русский гулливер»), «Прелесть в том» (2012, М., «Воймега»), «Стеклянное пальто» ( 2017, М., «Воймега»). Постоянный автор литературных журналов «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Интерпоэзия» и других. Активный участник и ведущий проекта «Египетские ночи» в Клубе ЖЗ (сеансы литературной импровизации)  

Влада Баронец. Это это никому не нужно. Стихотворения

***

немного рисовать

читать стихи

страдать увидев мертвого кота

как это это никому не нужно 

еще не выпал снег 

и замерзает пыль

гражданка злиться начинает 

и жукова припоминать 

но вот приносят ананасы

они весь невский обещают 

так долго подлых одиноких 

сюда объединяют всех

и это это совершенных

и кот убитый разрешенный

о чудный город петербург

***

тихий маленький студентик

вот сюда идет сюда

вдоль по набережным мимо

покарабкивается

к дому окнами большими

выходившими на свет

появлений из гостиной

летней туфелькой и нет

он скользил по ледяному

и дрожал

понимая что свистками

книгой актов с уголками

длинной линией звонка

цыпкими студенческими руками

предназначен без следа

скатывается сюда

***

он надел свою матроску

будто весел полон сил

братцы сядем на дорожку

кто-то из министров попросил

много времени и вот

здесь другая публика живет

и другие за воротником

кофе варят завели козу

но зачем-то чувствуют грозу

за приезжим моряком

только здесь остепенятся

снова братским пламенем горят

воспитательницы злятся

пересчитывая дошколят

но я давно подозревала

все это только чтоб отвлечь

пока земля из виду уплывала

успокоиться и лечь

***

ах как славно из черныя баньки

сразу ехать в коляске гулять 

чья-то музыка там заиграет

и ребеночка мать вытирает

и кусочек хрустального хлеба

закусить зажевать

и заплакала и полетела

через хлеб глубину рассмотрев

а чего ты гражданка хотела

для кого это черное тело

лошадей для кого же ребеночек

сохранен безнадежно здоров

***

держись с достоинством она сказала 

особенно входя в балет

я оглянулась и она сползала

в этом месте у меня болит

мадам я захватила капли из аптечки

и адрес где найти наш дом

и пульс но я не находила точки

она учила звать ее мадам

балет не пропускать

и спины лебедей

их делают с достоинством людей

сигнал и кавалеры дамы

по одному скрывались в ковыле

здесь не могло быть мамы

здесь только искупать во зле 

и положить на тряпочку

держа за пяточку

***

какая может быть музы́ка

такая может быть она

что возвращаются из цирка

глотатель мыши и его жена

и ассистент переднего слона

и на углу покуда их обыскивают

(по вечерам обыскивают всех)

глотатель думает: теперь

(он издает приятный смех)

возможно лучший из моментов

моей карьеры и жена

под властью этого внезапного успеха

мной как бы заново увлечена

и тут он слышит: напевает

опять ужасное похожее на то

когда он мышь на сцене убивает

охранники кричат оружие на стол

но напевает из последней ночи

из матери слоновьей из земли

и вывернутый ассистент бормочет

карманы зашивая: не нашли

Об авторе: Влада Баронец родилась в 1981 году в Ростовской области. Окончила филологический факультет Ростовского государственного университета. Работает техническим переводчиком. Стихи, проза и критические статьи публиковались в журналах и альманахах «Новый журнал», «Кварта», «Артикуляция», POETICA, «Новый мир», «Формаслов», «Prosōdia», «Новая Юность» и др. Живет в Петербурге.

Борис Кокотов. Портал. Стихотворения

***

геометр ускользнул из страны аксиом

где трамвайные линии сходятся в гетто

где закон под замком а заставы кольцом

и на всех площадях истукан гексаэдра

неусыпен надзор неуступчив квадрат

понарошку высок теремок зиккурата

на разведку работает ось ординат

аккуратная лемма предвзята

безыскусно жестока стратегия мглы

чужеземные сказы небрежно итожа

геометра догнали кривые углы

он брыкается машет руками увы

все трамвайные линии схожи

***

она говорит торжествуют вымыслы

он отвечает шум времени и так далее

развели конкретно ремесла вымерзли

не стяжайте граждане параферналии

из шинели вышли по швам распоротой

из-под ярма крепостей позаброшенных

она говорит эти башенки сердцу дороги

он отвечает на ярмарке купишь задешево

взявший меч измучен мечтой заученной

возгорается пламя веселий каторжных

она говорит но ведь стены все еще зубчаты

он отвечает тебе это только кажется

***

Эти белые ночи никто у нас не отнимет,

это юное счастье никто не оспорит –

даже… Долгая пауза в разговоре.

После паузы letum non omnia finit

прозвучит одиноко и непобедимо

над угрюмой гранитной плитою

полстолетья спустя – говорю сам с собою,

продолжая, как водится, с середины.

Благодарен тебе за поддержку, Проперций.

Пусть сомнение белые ночи не гложет:

их нельзя отменить, их забыть невозможно

даже после – короткая пауза – смерти.

Портал

1.

Гаснет луч.

Возьми под уздцы скрипичный ключ – 

И вперед,

туда, где в распахнутый небосвод

свет летит:

там тебя ждут, портал открыт!

Остальным

ест глаза оцифрованный дым.

Ноту ля

не тревожь, когда ворожит земля.

 

2.

Старый мир устал от долгостроя,

доверять посулам перестал.

Человек воскликнул: метанойя! –

и шагнул в клубящийся портал.

Перед ним пустые саркофаги,

небеса с единственной звездой

и тропа в обход дремучей саги,

по которой барды-бедолаги,

фыркая, бредут на водопой.

3.

В свои неполные сто двадцать

я слышу мир в зеленом цвете,

со мною говорят скупые буквы

на кардамонном арамите.

Когда я сделаюсь моложе

и стану весел и рассеян,

я нарисую карту мира

с игрушечными островами.

Когда придет черед родиться,

взгляну в последний раз на небо,

хрустальное, с воронкой посредине –

и третий глаз закрою.

***

Награды, почести, престиж –

забудь про смету:

не ведать, что творишь,

дано поэту.

Судьбою слово прорастет.

Успех – химера.

Неверие в слепой расчет –

твой символ веры.

Строка, как горная река,

неприручима.

Лишь то переживет века,

что беспричинно.

Существованья окоем

пронизан песнью,

и ты умрешь в стихе своем,

чтоб в нем воскреснуть.

***

Это сердце бьется или

муха бьется о стекло?

Боевитых ублажили,

остальным не повезло.

Не посмели, не поспели,

покорилися судьбе:

им, наверно, с колыбели

от себя не по себе.

Сердце бьется без причины,

голова болит с утра,

в потребительской корзине

непотребная дыра.

Кто боится ушибиться,

остается при своем.

Пей, козленок, из копытца –

станешь истинным козлом!

***

Непогрешима апертура,

поделки запасая впрок.

Век длится дольше перекура –

оставьте ватнику бычок.

Оса застигнута в полете,

глядятся в лужи витражи.

Век обречен, но вы живете,

покуда камера жужжит.

***

Абсолют. Абсолютный ноль.

И возникать не велено.

Но Вселенная чувствует боль

Сквозь заморозку по Кельвину.

Резонирует каждый взрыв,

Вызревает в зрачке незримое.

Вселенная плачет навзрыд,

Когда убивают невинного.

Каждый атом земной

В недрах звезды был зачат.

Материя, ставшая мной,

Вместе со мною плачет

По каждому убиенному, по

Каждому невоскресшему...

Вселенная чувствует боль –

Обними же ее, утешь ее.

Об авторе: Борис Кокотов – поэт, переводчик. Родился в 1946 году в Москве. Получил техническое образование и работал научным сотрудником в одном из московских НИИ. На его счету ряд статей и более сорока авторских свидетельств на изобретение в области прикладной электротехники. Начало литературной деятельности Бориса Кокотова приходится на середину 1960-х, первый сборник стихотворений «Эстампы» появился в 1970. С 1991 года Борис Кокотов живет в Балтиморе. Он автор восьми сборников стихотворений на русском языке и двух на английском, а также ряда переводов из немецкой, английской и американской поэзии. Его стихи и переводы опубликованы в журналах, альманахах и антологиях. Начиная с 2014 года в периодике США появляются его стихи и короткие рассказы на английском языке, а также переводы современных русских поэтов на английский язык.