Диана Коробова. Час дракона. Стихотворения

 

ДИАНА КОРОБОВА

ЧАС ДРАКОНА

Стихотворения

 

Человек эпохи Возрождения

 

точено-угловатые черты
во взгляде пламя белое таится
когда ты с океанами на ты
как можно ставить времени границы
а облаков пернатые станицы
как компас жизни Млечного Пути
Антарес лихоправящий возница
смеется и по югу вдаль летит 

тебе Колумб весь мир сферический открыт

 

мир мягко-плавный движется круглится

вбирая лица

прочитывая древние страницы

творится

 

импровизирует  рождает сны  

над нами расходится кругами

и силой цунамической волны

стирает грани между временами…

парим две тени по-над облаками

секундогод пророс окреп созрел 

и мы в туннеле меж двумя мирами…

приобретаем плотность глинотел

настанет срок уйдем пересечем предел

 

кленово-клиновидные ракеты

осенним терпким шквалом

вверх обращены

летим

от суеты остранены

читаем сны

вдыхаем звуки водной вышины

                                    там все равны

.................................................

 

речной трамвай сипит  соленый свист

лопочут лодки  речь полутонами

присевший на корму дубовый лист… 

окрашен  патиной   над берегами

повис неплотный    воздух    и руками

гранитными  охвачена Нева

и все в чуть мерзлой ночи нам знакомо 

стеклянная густая синева

собор классический тумана пелена

Триптих

 

I

 

Прогулка

 

лето-тело летело

лепестками ромашками

под-над городом

по-над рекой

 

лето-тело гудело

шмелиными крыльями

трепетали прожилки

 

лето-тело ладно звенело

в облаке ладана

нежилось

 

лето-тело влюбленное тело

увлеченное светлым простором

простое наивное тело

 

II

 

Двойной портрет

 

облетает розовый закат

клест (блуждающий парковый огонек)

облетает ель прячущую

ветки травинки листья и мягкий пух

безветренно

безлюдно

левитирует осень

вспенивая облака

минуя грозовые рифы

стальноклювый корабль плывет

 

                                   легкокрылое кашне навстречу

                                            юркому подолу плаща

                                   блики рыжего солнца

                                   остров запахов (латте эрл грей)

                                   вьются звуки сплетаясь в слова

 

III

 

По-над городом

 

Палиндром

 

надломлен дуб здесь пепел там кора
потухшая листва пожухли звезды
случайной сойки бирюзовый смех
мы впитываем кожей хвойный лес
пролистываем улиц желтых прозу
бумажный гладкий книгопереплет
переплетенье солнечное пальцев 
имбирный чай миндальное печенье
как молния сверкает самолет

дракона час ленивый сонный воздух

дракона час ленивый сонный воздух 

как молния сверкает самолет

имбирный чай миндальное печенье  

переплетенье солнечное пальцев  

бумажный гладкий книгопереплет

пролистываем улиц желтых прозу

мы впитываем кожей хвойный лес

случайной сойки бирюзовый смех

потухшая листва пожухли звезды

надломлен дуб здесь пепел там кора

Гамлет

 

Сонет-опера

 

        ГАМЛЕТ:                              ОФЕЛИЯ:                                         ГЕРТРУДА:                                     ЛАЭРТ:

 

а Йорик шут спит в земляной оправе закрыл глаза усталый розмарин  дай  кубок  жажду  утолить  (посмею?)  клинок созрел томим соленой жаждой

уложен и продолжен он покой     сомкнула веки-венчики виола     смеюсь над дрожью внутренней (знобит)    наполнен кубок мести мой удел

он чуткий слушатель и мелкий гравий   и сонной головой качает орлик    не Гамлет и не Клавдий сердцем зрею  его испить  единожды ли дважды

дробит слова    и тянет за собой           я собираю  с ночи до зари          перезреваю  выбор:  путь  открыт      Офелия  отец  но где предел

 

                                                      ГАМЛЕТ И ОФЕЛИЯ:                                                               ГЕРТРУДА И ЛАЭРТ:

 

                   на ленту лет приколотые листья                                         тому кто пожинает урожай

      чернильно-вощаные гроздья-письма                               кто собирает эти гроздья гнева

           (свидетельства последних ломких лет –                          кто испечет пшеничный каравай

                столь хрупкий и печальный амулет)                                косарь и пахарь черно-медно-белый…

 

ВСЕ ВМЕСТЕ:

 

… развеян пепел                 бытия земного

белесый отблеск        в воздухе стальном

река течет           в ней нет цветка живого

крапива            и ромашки             о былом

 

    тебе расскажут           новый Фортинбрас

 

          под звуки лура       

                                            колокола глас

 

***

…блуждает крупно-плотный снег

в звенящих неба переулках

  бредут вальяжно облака

                     по влажной синеве аллеи

              сухие руки тополей

                                                рябины согнутая шея

 

                                                                       Ты дышишь теплоянварем

                                                                       щекочет уши мягкий воздух

                                                                       пыль снежная стоит столбом

                                                                       приобнимая тень березы

 

                                                                                                         идешь

                                                                                                                      стук рельсов

                                                                                                                                наш трамвай

                                                                                                                    тебя везет сквозь мягкозиму

                                                                                                                    через январь

                                                                                                                                 через февраль…

                                       вытягивает время спину

                     пространство дышит навострив

                     свои темнеющие уши

поставлен мартовский штатив

а в кадре

                         эхо гулкой стужи

 

а за штативом        мурава

почти заштатная рябина

 

почти

 

но часть ее ствола

хранит тепло

нас

двуединых

Об авторе: Диана Коробова – поэт, критик. Родилась в 1983 г в Ангарске. С 2001 г. живет в Санкт-Петербурге. Окончила Институт иностранных языков в 2006 году. На данный момент преподает английский язык (СПбГУ) и читает курс по истории английской литературы (ИИЯ). Публиковалась как поэт в литературном альманахе «Форма слова», в двух томах антологии «Литературная Евразия», в сборнике «Живая книга: сборник к 130-летию Анны Ахматовой», итоговом сборнике IV международной литературной премии «Перископ-2020» (Волгоград, 2021). Финалист конкурсов «Японская поэзия русской души», проводившегося литературно-художественным журналом «Клио и К°» (2018) (стихи опубликованы в бюллетене конкурса), и «Есть только музыка одна…», посвященного памяти Дмитрия Симонова (2021).

Ольга Балла. Финик мой Харитон, внутренний человек. Рецензия на книгу Е.Ванеян "Кто же их тронет"

 

ФИНИК МОЙ ХАРИТОН, ВНУТРЕННИЙ ЧЕЛОВЕК

Елена Ванеян. Кто же их тронет: стихотворения 2018–2024. — [Б.м.]: издательство ФХ, 2024. — 79 с.

В своей третьей книге стихов Елена Ванеян говорит сложнейшей, многоуровневой, многорегистровой, многостилевой поэтической речью, разные уровни которой постоянно взаимодействуют друг с другом, проникают друг в друга. Так, что их и не сосчитать, хотя попытаться стоит.
На одном из этих уровней (даже сразу на нескольких — диапазон тут широкий) язык ее — почти детский, от считалок («кто аптека кто фонарь / кто укушенная тварь») до страшилок («едет гроб везет гостинчики»). Даже явно не детские стихи у Ванеян нередко имеют (почти) совсем детский облик:

Буду экономить этот день.
Небца серенькую тряпоньку
В мягкой сумочке носить
Вместе с желудем и слоником.
Всех снежинок — замкнутых малышек
Поцелую в сомкнутые глазки.
Думать буду, что же было дальше.

Второй пласт — фольклорный, очень мощный, кажется, самый мощный здесь: «Глазки-глазыньки мои — бусинок разве жалко? Ушки-тряпочки — на всех кустах шевелятся», «На колу мочало / Котиком мурчало / Ласково мычало / Плакало кричало / Матерно рычало», «Гений места, я не твой». Тут тоже широкий диапазон: причитания, присказки, заплачки, песни… (два стихотворения подряд так и называются: «Песня»). Третий — религиозный: «Свет во тьме, да просто Свет во тьме», «вси языцы восплещите рукокрылами / и воскликните Ему гласом радования».
А есть еще (но пластов, пожалуй, не образуют, — входят в другие пласты отдельными резкими вкраплениями) просторечия и вульгаризмы: «а отселева досель», «мозг, забитый типа умом, бесполезным чмом», «трехнутой», «им не в лом», архаизмы: «собор всея зверей», «сидети, шептати, дудети», внезапно — сочетания вторых с первыми: «инда хрясь», иноязычия: «Let me go — Never let me go», «Whatever, некогда спорить», «Леолам, леолам!», «vu ahin zol ikh geyn». И персональная самоизобретенная лексика — это уже, пожалуй, полноценнный пласт: «погроб и взахрап», «колоколица», «квелесые буеса», «камышек», «угробышек», «гробельная», «птеньканье», «прошлость»…
И все это — далеко не только от собственного авторского (лирического субъекта) имени и лица: иной раз вообще неясно, чьи голоса тут звучат, принадлежат ли они вообще кому-нибудь или так, носятся в пространстве, отпущенные (вырвавшиеся?) на свободу:

+
ступай додому, мешуга.
скрипи, берцовая нога.

+
сам скрипишь ты премного
гоговатый магога.
[банный лист-недотрога.]
[брат-ботинок ван гога.]

Ванеян, кажется, — один из самых многоголосых сегодняшних поэтов. В самом ее способе говорить — огромное количество жизни, едва умещающейся в самой себе.
Во многих текстах поэта выговаривается некоторая частная мифология — совсем ли персональная, известная ли только узкому кругу посвященных. Для тех, кто к этому кругу не принадлежит, она почти непрозрачна и поддается разве что угадыванию, реконструкции (не факт, на самом деле, что такое нужно делать; худшее, что можно сделать с мифологией, особенно персональной — это перевести ее на рациональный язык, для которого она вовсе не предназначена). Но составить себе общее представление об этой мифологии — чтобы ориентироваться — вполне возможно. В ней видны, например, по крайней мере четыре персонажа с именами, природы не очень ясной, но явно нечеловеческой: не раз появляющиеся Финик и Харитон (устойчивая пара — кто-то вроде общефольклорных Фомы и Еремы? а возможно, они — вообще одно двуликое лицо: «Киник мой Диоген, / Финик мой Харитон, / Внутренний человек»), показывающиеся лишь единожды Медуза и Грюнир (Медуза как Медуза, фиолетовая, текучая, студенистая, с шипящими змейками, а Грюнир с известной вероятностью котоподобен: «Глазки — оранжевые фонарики, / Сам чернобархатный, / Как мама Нюкта»), и множество персонажей безымянных: птицы, звери, рыбы (в том числе рыбы-собаки), растения, ангелы с копытами, вибриссами и клювами, «полу-мишки без доньев-покрышек» и существа вовсе таинственной природы — «серенький ай-дуду». Не говоря уже о поэтах, которым сам Бог велел быть персонажами мифологии — почему бы и не частной? — «…Рильке смородиновый, восемь раз через себя перекинувшийся», «серебристо-зеленая Ш с семью головами чешуйчатыми» (это явно Елена Шварц).

И средь белого дня
По беленой стене
Сизокрылые паттерны
Пролетают и скачут —
Чижик, Улитка, Дракон,
Огненная река,
Троица, Святитель,
Трансформеры

Многое в стихах Ванеян растет из личных, локальных смыслов, из апелляций к тому самому ближнему кругу (некоторые стихи адресуются, как частные письма, не только поэтам. легко узнаваемым по инициалам, но и «Маме», «Папе», «Мусеньке», «Маргаритышу», «Пашеньке» и даже «улитке Брунечке»). Она бесстрашно впускает в стихи, доступные Бог весть какому громадному количеству читателей, — семейные внутренние, совсем незащищенные словечки — тоже своего рода фольклор, только очень локальный: «А голосишко: Мапа! / А другой голосишко: Мрюша! / А третий: Мамышенька!». (Финик с Харитоном, должно быть, тоже из этого фольклора: «А еще голос: Финичек мой! Харитошенька!».) Фольклорное и личное у нее вообще настолько предполагают друг друга, что, кажется, они просто одно и то же: «В речке уточки звякали / А мы пели и плакали / За прадедушку Якова / За звереныша всякого / И за мягкую шерсть его / И за Гришу Дашевского».
Не менее мощен здесь и пласт совсем уж мифологический, в котором ничему личному места не остается. О катастрофическом событии недавней истории говорится так: «Нас видит девушка-лосось: // Мешки под желтыми глазами, / И нерестовых изменений / Чумная радуга / Ложится вкривь, / Гуляет вкось. / В багровом поле — алая трава, / Поверх нее утопленник синеет. // Я в белом небе, я сдаюсь, сдаюсь».
Но ни мифологический, ни (около)фольклорный, ни детский пласты не исчерпывают этой поэтической речи. Подобно радиоприемнику, улавливающему разные волны, она говорит одновременно многими голосами, перебивающими друг друга, складывается из подвижных обломков разных стилистических пластов. Так в страшную сказку о Финике и Харитоне вдруг валятся куски обыденной разговорной речи: «Здравствуй, милая, повторю, прости, спасибо, / Проваливай, гад, убирайся, сволочь, / Не прощаюсь, простимся, нет, не прощаюсь, / Как ты там, не надо ли чего, мой хороший?». Так фантасмагорическая история обо всех святых, приметивших в парке гигантскую «почку размером с поволжского слоника», внезапно начинает рассказываться высоким архаичным поэтическим штилем: «И вот сентябрь! Замедля свой восход, / Сияньем хладным солнце блещет…», который, правда, тут же стремительно сходит на нет: «Слабеет черешок, и на простор / Уж тычется заволжский теплый мамонт». Иногда в эту речь вклиниваются голоса других поэтов — оторвавшиеся от своих давних обладателей, сделавшиеся всехними, гудящие в эфире: вот Ходасевич — «Папа думает: — Эта вот тетенька, / Желто-серая, полуседая, / Она дочка мне, если не врете вы», вот Мандельштам: «А все еще хочу / Скворцом и пирогом, / А не вослед лучу, / Не в дальний лес пешком», а вот — не переставая быть детской считалкой — и отголосок Блока: «кто аптека кто фонарь…», и уж совсем неожиданно — Евтушенко в унисон с Франциском Ассизским: «в день брата лазаря подумай обо мне / в честь брата ослика подумай обо мне / в день воскресенья вспомни обо мне / в день катастрофы вспомни обо мне».
(Кстати, резкое — чтобы искра проскакивала — сближение совсем, до противоположности разного — вообще один из характерных приемов Ванеян: «…к древней стоянке / Аполлона в Сиде, / человека в Капотне».)
Мировосприятие, лежащее в основе этих текстов, во многом синестетично — тоже сродни ранне-детскому, такому, когда разные чувства еще не знают разделяющих их границ: «Голосом фиолетовым ли, квадратным, / Круглым с щетинками, тоненьким или медным, / Басовитым в крестик, одинаковым или всяким…».
Прямые высказывания у Ванеян крайне редки — но тем они и сильнее, что она ими не злоупотребляет

Целыми днями
обнимаю себя за плечи,
раскачиваюсь,
повторяю:
Дорогой Израиль.
Дорогая Армения.
Дорогая Украина.
Что имеется в виду –
Да какая разница.
Да понятия не имею.

Многочисленные уменьшительные суффиксы (леденчик, мишутка, портретик, плошечка, кротик, тигрик, зверик), даже в тех словах, где они случаются нечасто, если вообще (тряпонька, тапоньки, музинки, голубчинька, небко, домушка, улитыши, позавчерашеньки, первенькое декабря), совсем детские слова (штаники, котя, кротя), детские же окказионализмы (верещатель) не должны вводить в заблуждение — да и не вводят: тут нет речи о детской / инфантильной позиции (вот о материнской — может быть). Понятно же: все эти обильные диминутивы, с одной стороны, подчеркивают хрупкость, а значит, и драгоценность всего сущего и нежность к нему:

Все драгоценные разы:
Я снова заново дышать учусь,
И слезок маленьких латунные тазы
(Иль пластик розовый, но это ничего),
И сердцем маленьким дышать и трепетать
(Большого нет, но это ничего).

С другой, они же указывают на то, что речь идет о чем-то невместимо большом, глубоком и темном, о чем-то таком, перед чем мы все малы. Отсюда детская лексика: так страшно, как перед его лицом, может быть только в детстве — когда еще нет защит («Мой ужас был старше меня»). «Ты вставай, вставай, Финичек, бери тележку, / Вези Харитошеньку в чисто поле, / Покажи ему косточки и глазницы…». Как все страшное, это, конечно, о самой смерти.
Но чем смертельнее страшное — тем дерзче и веселее вызывающе-легкая речь:

выпекаем хлебушек
из всего, что есть –
камышек, угробышек,
гробельная жесть

благостные выстрелы
свечки за помин
углеводы быстрые
легкий дофамин

Может быть, все это (от многоголосости до детски-уменьшительных словечек) — одновременно — и вызов смерти, и заговоры против нее. Что в каком-то смысле одно и то же — и совершенно соответствует природе самой поэзии.

Об авторе: Ольга Балла (Гертман) – критик, литературовед, книжный обозреватель. Родилась в 1965 году в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание – сила», редактор отдела критики и библиографии журнала «Знамя».

Автор книг «Примечания к ненаписанному» (Т. 1-3, 2010), «Упражнения в бытии» (2016), «Время сновидений» (2018), «Дикоросль: Две тысячи девятнадцатый» (2020), «Сквозной июль» (2020), «Пойманный свет. Смысловые практики в книгах и текстах начала столетия» (2020), «Дикоросль-2: Две тысячи двадцатый» (2021), «Библионавтика: Выписки из бортового журнала библиофага» (2021), «Дышащий чертёж: сны о поэтах и поэзии» (т. 1-2, 2021), «Дикоросль-3: Две тысячи двадцать первый» (2022), «Дикоросль-4: Две тысячи двадцать второй» (2023). Публиковалась в журналах «Новый мир», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Homo Legens», «Вопросы философии», «Дружба народов», «Неприкосновенный запас», «Октябрь» и др.

Лауреат премии журнала «Новый мир» в номинации «Критика» (2010), конкурса «Автор года» сетевого портала «Заметки по еврейской истории» и журнала «Семь искусств» (2018), всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2019), премии журнала «Дружба народов» в номинации «Критика» (2021), почетная премия «Неистовый Виссарион» за вклад в развитие критической мысли и книгу «Дышащий чертеж: Сны о поэтах и поэзии» (2023). Живет в Москве.

Андрей Грицман. Мосты и туннели. Миниатюры

 

МОСТЫ И ТУННЕЛИ

 

Вся жизнь проходит по мостам и через туннели. Из одного мира в другой. Пробки – время осознать себя, сойти с ума, залечь на дно, увидеть канадскую туманную даль с моста. Во встречных машинах видишь отражение себя или своего альтер эго. Потом, в туннеле, он исчезает, дробится в бликах подземных фонарей. Так однажды на мосту я увидел своего двойника во встречной машине, в заторе медленно приближавшегося ко мне, наплывающего на меня. Это был я – не тот, который родился на 2-й Мещанской в Москве, а в Ленокс Хилл госпитале на Ист-Сайде Манхэттена. После того как мои дед и бабушка в 1919-м году решили не вернуться в военную Москву на открытой платформе с углем, а продолжить путешествие в Нью-Йорк из Одессы на английском пароходе, где дед работал бухгалтером. О его, моего двойника, жизни я расскажу как-нибудь потом. Но теперь мы посмотрели друг на друга, не кивнув, ровесники, близнецы, и исчезли. Он – в каменные джунгли мидтауна, а я – в зеленую грибницу пригородов. Больше я его не видел, то есть себя. Так мы и не встретились, каждый прожив свою жизнь от точки пересечения фронтовой зоны Одессы, где дед и бабушка ночью смогли пройти сквозь белый казачий разъезд: дед подарил офицеру коробку египетских сигарет из Александрии, привезенную из их кругосветного путешествия. Рядом в темном овраге казаки расстреливали несчастных.

Вот такие странные встречи происходят на мостах и в туннелях, разделяющих два мира, два великих штата – Нью-Йорк и Нью-Джерси. Две жизни, пересекшиеся в двух точках – Одесса гражданской войны и мост через Гудзон на грани тектонического слома Палисейдс, слома эпох.

 

ЛЕШИНА МОГИЛА (QR-КОД)

Пришлось скачать QR code и так войти в мир путешествий. В Тель-Авиве в отеле на набережной Хаяркон – беженцы, беженцы, бежанцы, с Севера, от Хезболлы. Смуглые детишки. Шумные, гортанные, некоторые чумазые. Мало похожие на колонизаторов нативного населения древней пустыни. В воздухе – ожидание бомбардировки от персидской империи. Пляжи полны людей – волейбол, загорают, бегают вдоль набережной. Шестая война на четыре поколения, израильтяне привычные. Только у американского консульства на набережной охрана: невысокие девочки в широченной одежде. Волокут автоматы по тротуару. Некоторые – темнокожие, эфиопки. Кладбище, где Леша, – недалеко, в сторону Нетании, в пустыне, засаженной кустарником и соснами. Самим найти невозможно. QR code: Гуш Шезах, Кладбище «Яркон», Азор 13, Шура бэт, маком 1. Все надписи на иврите.

Помог таксист, пожилой, небритый сефард. Палящее солнце. Вокруг никого. Кусты с глянцевитой жесткой листвой. Огромные бетонные мавзолеи в несколько этажей. Наконец, нашли – светлый камень в стене: «Приходит смерть. И это не беда»

Эта ночь, ровно в два часа, взорвалась долго ожидаемой атакой. Над Иерусалимом вспыхнуло небо. Глухие хлопки, вой сирены, крики в коридоре на иврите. В бомбоубежище – несколько человек. Проверяют телефоны, пьют воду, дремлют. В эту ночь все дроны были сбиты. Две баллистические ракеты упали в колыбель цивилизации, одна – в Мертвое море, прямо напротив Кумрана – между Эрец и Иорданией у древней долины есенов. Другая – в пустыне, ранило бедуинскую девочку. Леша этого уже не видел. Бомбардировка – последний аккорд, последняя строка – русский поэт в выжженной долине, небеса погасли.

«Приходит смерть. И это не беда».

QR code – мозаика жизни, генетический код смерти. Нам не дано.

Об авторе: Андрей Грицман — поэт, эссеист, редактор журнала поэзии «Интерпоэзия». Родился в 1947 г. в Москве. Окончил Первый медицинский институт им. Сеченова в Москве. С 1981 г. живёт в США, работает врачом. Пишет по-русски и по-английски. В 1998 г. закончил программу литературного факультета Университета Вермонта и получил степень магистра по американской поэзии. Публикуется в журналах «Октябрь», «Новый мир», «Арион», «Вестник Европы», “Сибирские огни”, «Новая Юность», «Вавилон», «Сетевая Словесность»; «Новый журнал», «СЛОВО-WORD», «Иерусалимский журнал», «Зарубежные записки», «Крещатик» (Германия) и др. Поэзия и эссеистика А.Грицмана на английском языке печатается в американской, британской, ирландской, новозеландской периодике. Член Российского и Американского ПЕН-клуба, в 2005 г. вошел в шорт-лист премии по поэзии Американского ПЕН-Клуба; несколько раз был номинирован на премию по литературе «Pushcart Prize». 

Фаина Гримберг. Наш современник Лев Толстой. Интервью-дискуссия

 

НАШ СОВРЕМЕННИК ЛЕВ ТОЛСТОЙ 

Интервью-дискуссия

А.К. В этом  интервью мне хотелось бы не только расспросить Вас о Вашем восприятии творчества Л.Н.Толстого, но и поделиться своими представлениями, взглядами, гипотезами, может быть, отличающимися от общепринятых. В чем-то наши точки зрения могут совпадать, а в чем-то — отличаться. Поэтому наш диалог будет правильным назвать не просто интервью, а интервью-дискуссией.

На мой взгляд, в мировой литературе существуют две основные эстетические традиции, которые можно назвать аполлонической и дионисийской. Аполлоническая эстетика – гармоничная, основанная на мере, «прекрасной ясности» и лаконизме, дионисийская – экспрессивная, страстная, склонная к широкому размаху, контрастам и гиперболам. Русская поэзия начиная с Пушкина была преимущественно аполлонической, тяготела к краткости, музыкальности, избегала нагромождения сложных метафор, больше работая с интонацией. Дионисийских поэтов в России было не так много – в ХХ веке можно назвать Маяковского, Вознесенского, Бродского.

Русская проза, от Лермонтова и Гоголя до Солженицына и Астафьева, была в основном дионисийской – именно огромные эпопеи с бурными страстями и объемными философскими отступлениями принесли ей мировую славу. Аполлоническими можно назвать таких русских классиков, как Пушкин, Чехов, Бунин, но их также немного по сравнению с дионисийскими.

В постсоветское время ситуация радикально изменилась, поэзия стала стремиться, к более богатой метафоричности, экспрессии и свободе ритма, а проза, наоборот, — к аполлоничности, краткости и ясности, без которых прозаическая книга в наши дни может просто не быть прочитана. Этот переход происходит драматично, я считаю, что современные поэты должны учиться выразительности поэтического текста у классиков русской прозы.

В одном из своих постов в соцсетях Вы писали, что Лев Толстой – величайший русский поэт. Его проза, записанная в столбик, выглядит как выразительнейший верлибр. Насколько проза Толстого, воспринятая как поэзия, выглядит актуальной в наши дни? Какие уроки мастерства мог бы дать Толстой-прозаик современным поэтам?

Ф.Г. Если пишущий хочет добиться предельной, а вернее – беспредельной – свободы в своих писаниях, он должен внимательнейшим образом изучать сочинения Толстого.

Вот так у Толстого это получается: отбросить все канонические описания главных героинь литературы. Наташа Ростова – некрасивая, с большим ртом, и не плачет, а ревет; и выбегает из детской с пеленкой, чтобы всем показать, что у ребенка больше нет поноса… Она свободна и прекрасна!..

А.К. Как Вы понимаете основную идею романа «Анна Каренина»? На мой взгляд, в этом романе три главных героя отражают три основные стороны личности Льва Толстого. Вронский, блестящий офицер и богатырь, воплощает плотское, телесное начало, жизненную силу, по-своему благородную, но ограниченную, не имеющую самостоятельной воли и склонную подчиняться душе. Анна – Анима – олицетворяет собой душу, страстную, мечтающую о полете и падении, любви и смерти, притом любовь и смерть для нее изначально существуют в неразрывном единстве – недаром она с самого начала романа обращает внимание на несчастные случаи на железной дороге и видит сны, предвещающие смерть. Каренин же – воплощение духа, бесстрастного, отвлеченного, в значительной степени безжизненного, но и бессмертного, словно существующего вне земного измерения, в котором только и возможны страсть и смерть. Поэтому он и остается жить – единственный из любовного треугольника, но на его долю остается религиозная проповедь, искренняя, но оторванная от жизни, как и у самого Льва Толстого в последние его десятилетия.

Лёвин же является псевдо-двойником автора, он нужен только для того, чтобы отвлечь внимание от сокровенных переживаний Толстого, выраженных через трех главных участников любовного треугольника. Прямые отсылки к жизни Льва Толстого в биографии Лёвина как раз и показывают, что этот герой слишком внешне похож на автора, чтобы быть его настоящим представителем в романе. Можете ли Вы согласиться с этой точкой зрения на роман Толстого? Каково Ваше восприятие жизненной философии этой книги?

Ф.Г. «Анна Каренина» – роман о важнейшем периоде истории российской. Роман о том самом «ветре перемен», подхватившем героев…

Период реформ Александра Второго не «поднял Россию на дыбы», но ускорил ее движение вперёд.

Когда я поняла, что главным героем романа является именно Лёвин?

Когда осознала, что имя главной героини – Анна – палиндром! «Оба Алексеи» – Каренин и Вронский. И посредине – Анна!

А Лёвин? Он как будто стоит, что называется, особняком.

Но именно его образ расширяет пространство романа. Именно Лёвин понимает, что рядом с людьми «его круга», с которыми он привык общаться, делиться мыслями; находятся другие люди – прежде всего крестьяне, которых ещё надо разгадать!..

Именно Лёвин поражён портретом Анны, написанным разночинцем, художником Михайловым, которого не может понять и разгадать Вронский.

Анна и Лёвин встретятся единственный раз, но жена Лёвина, чуткая Кити, почувствует, что именно Лёвин и Анна – та самая пара, на которой держится роман.

А.К. В чем, с Вашей точки зрения, заключается природа «арзамасского страха» Льва Толстого? Таинственное событие, переломившее жизнь писателя, может быть сравнимо с переживаниями Достоевского на Семеновском плацу: двум величайшим прозаикам России была явлена бездна. Были ли эти переживания кризисом или духовной победой? Насколько опыт соизмерения себя с бесконечностью актуален для нашего времени?

Ф.Г. Я вижу разницу между Толстым и Достоевским еще и в их отношении к смерти.

Достоевский ждет насильственной смерти, сейчас его могут убить!

Толстой вдруг мучительно осознал, что смертен любой человек, что об этом грядущем личном апокалипсисе можно помнить и страдать…

А я помню о великом Толстом, который мне, мне об этом рассказал, и потому не страшно!

А.К. Как Вы относитесь к религиозному учению Льва Толстого? Я хотел бы поставить вопрос о степени эстетической привлекательности его философии. Моя главная претензия к толстовству заключается в том, что трактаты, излагающие его сущность, не столь выразительны с художественной точки зрения, как проза Толстого. Достоевский и Ницше выразили свои философские убеждения в таких ярких произведениях, как «Легенда о Великом Инквизиторе» или «Так говорил Заратустра», а у Толстого нет притчи, отражающей его мировоззрение с такой же выразительной силой. Является ли проповедь Толстого, по-Вашему, эстетическим феноменом, в чем заключаются его сильные и слабые стороны?

Ф.Г. К стыду своему, я совсем не думаю о религиозном учении Толстого. То есть я пыталась думать, но приходила Анна и произносила отчаянно: «Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь?». И приходил Лёвин со своим чудесным восприятием таинства венчания. И мой отец, не получивший никакого образования, самоучка, отрывался от «Войны и мира» и спрашивал почти по-детски: «Где эти люди? Почему их нет?»… Эти герои, эти персонажи, должны были явиться во плоти!..

А религиозное учение Толстого? Я все-таки существо женского пола; и честно признаюсь: философия – это не мое.

А.К. Как вы воспринимаете уход Льва Толстого из Ясной Поляны? Является ли это событие, с Вашей точки зрения, катастрофой или духовной победой? Каково его эстетическое и культурное значение для нашего времени?

Ф.Г. Уход Толстого из его давнего гнезда, из Ясной поляны?..

Думаю, что главное лицо здесь Софья Андреевна.

Наверное, это не странно, но многие старые мужчины вдруг бегут из дома, из семьи, от жены…

И это возможно понять. Ведь женился на «девочке в желтом платье», на юной матери в сером халатике, которая радостно отдается ему на полу в детской…

А их прелестные дети? Он был самым внимательным отцом, он все о них знал – известное письмо о детях родственнице Александре Андреевне…

И вдруг – фотография в Гаспре – несчастные, потасканные мужчины и женщины – это они?!

И эта нахохлившаяся старуха – это она?!

Нет! Бежать!..

И он уже давно не умилялся ее словам и словечкам, девочка в желтом платье умерла.

Вместо нее явилась старуха, которая японцев называла «макаками», а евреев – «жидами»; он хотел отдать свои сочинения всем, она хотела, чтобы взрослые бездельники-«дети» получали гонорары за все издания.

Бежать!..

Не всегда упоминается, что Толстой ехал в Болгарию, к болгарским толстовцам. В Софии и сегодня живет литератор Доротея Табакова, потомок семьи толстовцев, так много сделавших для того, чтобы в Болгарии знали великого Толстого.

А Софья Андреевна не могла войти к умирающему мужу, он не хотел ее видеть. Он знал, что она воскликнет «Левочка!» и обрушит на него поток мелочных воспоминаний и упреков.

А ведь он был занят важным делом – он умирал.

И когда он уже ничего не чувствовал, ее впустили.

И она вошла, и не кричала, не убивалась. Та девочка в желтом платье осталась жить на странице дневника, но эту, эту, вдруг все понявшую старую женщину он бы любил!

А.К. Какую роль, на Ваш взгляд, играет наследие Льва Толстого в современной культуре? Насколько он близок к модернизму, пост- и мета-модернизму? Что современные литературные практики могут почерпнуть в произведениях классика?

Ф.Г. Толстой и Достоевский – вот основа всей культуры двадцатого века и далее.

Написать любую книгу, снять фильм без влияния этих двух титанов никакой возможности.

Сартр, Камю, Пол Верховен, Ионеско и Мрожек, писатели Китая и Японии, реализм и постмодернизм, яркие ясные описания внешних обликов, и странные сны Стивы, Анны, Николеньки Болконского – все это – Достоевский и Толстой, Толстой, великий Толстой!..

И мир не должен об этом забывать!…

В качестве примера можно прибавить и одно мое эссе о восприятии Толстого западноевропейскими писателями.

ПИРОЖОК И ПИРОЖНОЕ

Первая половина девятнадцатого века все еще длится.

Они обедают в повести Толстого «Детство». И за обедом они ссорятся. Интеллигентная чета, их ссора преисполнена взаимной деликатности.

Но предмет ссоры важен.

Предмет ссоры: чисто русское явление – юродство – не просто уход от мира, но именно уход в мир при отказе от мирских благ; уход на посмеяние, на издевательства, на репутацию жалкого безумца…

И Николенька Иртеньев уже голосом себя взрослого воскликнет о юродивом: «Великий христианин Гриша».

Юродивый Гриша ест за отдельным столиком. В своем невнятном и как бы безумном бормотании он предугадывает грядущую страшную трагедию семьи – смерть матери.

По моим сценариям поставлено несколько фильмов, но я всегда мечтала об экранизации повести «Детство» с ее картинами жизни, как бы дробящимися на детали…

Итак. На экране является новое действующее лицо: одинокий пирожок. В нем, в действиях человеческих рук с ним – все об отношениях двоих, о деликатности и отстраненностях друг с другом, друг от друга…

Мать воспринимает и принимает мистику юродства.

Прагматик отец настроен резко отрицательно.

«Видно было, что матушка на этот счет была совершенно другого мнения и не хотела спорить.

— Передай мне, пожалуйста, пирожок, — сказала она. — Что, хороши ли они нынче?

— Нет, меня сердит, — продолжал папа, взяв в руку пирожок, но держа его на таком расстоянии, чтобы maman не могла достать его, — нет, меня сердит, когда я вижу, что люди умные и образованные вдаются в обман.

И он ударил вилкой по столу.

— Я тебя просила передать мне пирожок, — повторила она, протягивая руку.

— И прекрасно делают, — продолжал папа, отодвигая руку, — что таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту пользу, что расстраивают и без того слабые нервы некоторых особ, — прибавил он с улыбкой, заметив, что этот разговор очень не нравился матушке, и подал ей пирожок.

— Я на это тебе только одно скажу: трудно поверить, чтобы человек, который, несмотря на свои шестьдесят лет, зиму и лето ходит босой и, не снимая, носит под платьем вериги в два пуда весом и который не раз отказывался от предложений жить спокойно и на всем готовом, — трудно поверить, чтобы такой человек все это делал только из лени. Насчет предсказаний, — прибавила она со вздохом и помолчав немного, — je cuis payée pour y croire;  я тебе рассказывала, кажется, как Кирюша день в день, час в час предсказал покойнику папеньке его кончину».

Проходит много лет. Литераторы всего мира заворожены Толстым. Все Томасы Манны и Голсуорси пишут обширные семейные саги, воображая, будто вот-вот напишут «Войну и мир».

Но никак не выходит! Почему?

Наверное, потому что традиционные герои и героини западноевропейской литературы – Растиньяк, Жюльен Сорель, Флер Форсайт – стремятся так или иначе к материальному преуспеянию – карьера, богатство, жизнь с любимым человеком.

Но ведь у Константина Левина есть и любимая жена, и маленький сын, которого он начинает любить, и увлечение хозяйством. Но где главное, самое важное: где смысл жизни? Где то, о чем не задумываются персонажи западноевропейских писателей?

И в поисках этого верховного смысла русский человек бежит в юродство, в отчаянную религиозность; в ту самую «дикость», в какой упрекают Левина.

И вот он, одинокий пирожок, и человеческие руки.

И только один писатель, французский европейский рафине, которому где уж почувствовать эту глубину, а он почувствовал, подхватил, развил в своем творчестве.

Маленькое одинокое французское пирожное, как бы порожденное русским пирожком, является на экран и дает начало памяти, начало большой истории, семейной и человеческой.

«Много лет уже, как от Комбре для меня не существовало ничего больше, кроме театра драмы моего отхода ко сну, и вот, в один зимний день, когда я пришел домой, мать моя, увидя, что я озяб, предложила мне выпить, против моего обыкновения, чашку чаю. Сначала я отказался, но, не знаю почему, передумал. Мама велела подать мне одно из тех кругленьких и пузатеньких пирожных, называемых «мадлен», формочками для которых как будто служат желобчатые раковины моллюсков из вида морских гребешков. И тотчас же, удрученный унылым днем и перспективой печального завтра, я машинально поднес к своим губам ложечку чаю, в котором намочил кусочек мадлены».

…………………………

«И вдруг воспоминание всплыло передо мной. Вкус этот был вкусом кусочка мадлены, которым по воскресным утрам в Комбре (так как по воскресеньям я не выходил из дому до начала мессы) угощала меня тетя Леония, предварительно намочив его в чае или в настойке из липового цвета, когда я приходил в ее комнату поздороваться с нею.

…………………………..

«…Когда от давнего прошлого ничего уже не осталось, после смерти живых существ, после разрушения вещей, одни только, более хрупкие, но более живучие, более невещественные, более стойкие, более верные, запахи и вкусы долго еще продолжают, словно души, напоминать о себе, ожидать, надеяться, продолжают, среди развалин всего прочего, нести, не изнемогая под его тяжестью, на своей едва ощутимой капельке, огромное здание воспоминания».

Это Марсель Пруст и начало его удивительной эпопеи «В поисках утраченного времени».

Интервью брал Андрей Козырев.