Валентина Чепига. Почему поэзия С.К.К. не поддается консервному ножу

 

ПОЧЕМУ ПОЭЗИЯ С.К.К. НЕ ПОДДАЕТСЯ КОНСЕРВНОМУ НОЖУ

(С. К. К. Время Сомы, «Free poetry», ЧБ, 2025. – 42 с.)

Сергей Кудрин, выступающий под творческим псевдонимом С. К. К., суть исследователь, работающий на стыке академической мысли и глубинного художественного поиска: поэт соединил строгую философскую подготовку и активные разработки современного поэтического андеграунда. Творческий метод С. К. К. связан с исследованием пограничных состояний и погрешностей восприятия, что находит отражение в его публикациях, а как руководитель альманаха «Хижа» он активно формирует современный поэтический ландшафт. В своих же книгах С. К. К. выступает как мистик, философ и лингво-экспериментатор.

Сборник С. К. К. «Время Сомы» (2025) представляет собой языковой эксперимент на стыке метафизической поэзии, психоделики и академической философии: автор, будучи специалистом в области онтологии и теории познания, исследует погрешности человеческого восприятия через призму измененных состояний (со-знания). В его поэзии трансперсональных переживаний мистический опыт и оккультная терминология сталкиваются с бытовой повседневностью, а в прозотекстах сборника сознательно деформируется язык, используются намеренные очепятки, заумь и генеративные алгоритмы.

Направление, в котором работает С. К. К. в этом сборнике, можно, вероятно, охарактеризовать как пост-концептуальную метафизику или нео-авангардный мистицизм. В чем-то С. К. К. наследует традиции Генриха Сапгира и Геннадия Айги, уходя в область формо-текстов, переплетая системы разных культур.

Пост-комментарий к этому сборнику написал поэт Вадим Банников (может быть, вы помните его парадоксальное «если нет выхода тогда / иди сюда»), и его текст представляет собой герметичный критический метакомментарий, написанный на языке самой поэзии С. К. К., где «Время Сомы» интерпретируется как пространство онтологической деформации. В этой оптике сборник предстает как «голографическая стиральня» и «кристаллическая микстура», где мифологические фигуры ‒ от Лотреамона-Зангези до парфянского царя Винни-Пуха ‒ сплавляются в единый психоделический поток, преодолевающий границы личности. Через образы «сомов-цукуеми» и «меховых рубинов» автор подчеркивает вязкую, алхимическую природу текста, который функционирует как «Deus ex machina», смазанный метафизическими камнями.

В целом книга С. К. К. ‒ это событие «закабаления экстатиков», стремящихся к окончанию реинкарнаций через ритуальное взбаламучивание языка и разрушение привычной структуры человеческого восприятия. Понятие «закабаление экстатиков» в контексте творчества С.К.К. и представленного метакомментария можно интерпретировать как парадоксальный процесс фиксации или закрепощения состояний высшего духовного и эмоционального подъема (экстаза) в жесткую структуру текста: толстое, жирное, широкое закабаление выступает как высшая форма концентрации, где духовная свобода и лингво-дисциплина сливаются в одно целое. Это одновременно и добровольный плен в пространстве смыслов, и способ придать форму тому, что по своей природе бесформенно.

Пред-комментарий к тексту писал Игорь Сатановский, поэт, художник, переводчик. Этот пред-комментарий суть интеллектуальный жест, фиксирующий состояние остолбенения перед текстом, который невозможно вскрыть обычными (языковыми) методами. По сути, это определенное признание в том, что поэзия С. К. К. работает как плотная, почти физическая преграда, как нечто тяжелое, скрытое за повседневной оболочкой, что может в любой момент обрушиться на читателя. Вместо того чтобы пытаться рационализировать язык эмоций и хаос знаков, автор пред-комментария выбирает прокрастинацию как единственно верную стратегию работы с текстами С. К. К..

Мы остановились на пост- и пред-комментарии, чтобы создать вокруг «Времени Сомы» необходимую дистанцию (круговую ди-станцию), предохраняющую читателя от попытки линейного и упрощенного прочтения: для поэтики Сергея Кудрина такое обрамление критически важно, оно служит своего рода герметичным шлюзом, подготавливающим сознание к переходу из плоскости рационального языка в область вязкой метафизики. Пред-комментарий Игоря Сатановского фиксирует пограничную ситуацию ‒ момент, когда аналитический ум пасует перед булыжником текста, а пост-комментарий Вадима Банникова закрепляет пройденный опыт, переводя его в статус алхимического со-события.

Такой подход подчеркивает, что перед нами сложный когнитивный объект, не требующий на самом деле расшифровки. Наличие двух полюсов ‒ остолбенения в начале и закабаления в конце ‒ позволяет поэту легитимизировать хаос и превратить его в структурированную систему прорицаний. В конечном счете, эти комментарии важны именно потому, что они не объясняют поэзию С. К. К., а соприсутствуют ей, обозначая то место, которое она занимает в общем теле литературы: а именно, такая поэзия необходима как зона декомпрессии смысла, через которую осуществляется сброс избыточного давления человеческой логики. В пространстве регулярной поэзии, стремящейся к гармонии и соразмерности, письмо С. К. К. выполняет роль анти-энтропийного насоса: оно возвращает слову его до-логическую, магическую – мятежную! – тяжесть.

Место его поэзии ‒ на самой кромке палладианского бара реальности, где регулярный стих встречается со своим зеркальным отражением, но она далеко не отрицание традиции, вовсе нет: важно понимать, что к этому сборнику не нужно подходить с интеллектуальным консервным ножом, пытаясь вскрыть его и обнажить чистое содержание. Подобная вивисекция обречена на провал, ибо внутри этой жестяной оболочки нет отделяемого продукта ‒ там находится лишь сама стихия взбаламученной сомы, и любая попытка механического взлома лишь затупит инструмент об алкамнезию и меховые рубины, оставив читателя ни с чем перед лицом этой плотной, пульсирующей и бесконечно ускользающей преграды. Поэзия С. К. К. не вскрывается.

А теперь со-/по-читаем:

???

ШАМ-ПА-ТО БУ-ТУ-ЛА

???

ЦИС-ТЮ-ЛИ КО-НЬ-МО

???

БО-ЖЭ-ВА СА-ХА-ГИ

Гремит Сэцубун

Гулкими катанами

Дзенских дровосеков.

РАРОХЕНГА (маори)

фиилргнано суишть выомшкий поорх

8 = зимний иград

ЖакПеруан

Поэма

[жанр ввела в обиход дочь Эдгара Аллана По— Эмма]

"Дурманище рэйки"

Малость погодя ты кардинально взорвалась ‒ шмальнула из рогатки магнетическим флюидом в храмовой колокол. Да тебя не пустили туда псалмами наперед задом, сочтя передатчицей хмельного искушения. Надеялась перекантоваться самурайшей внутри старообрядческого монастыря. В Беловодье ты спряталась от самозапоев.

Звякните из жаровни преисподней.

«…ротялукьлак йынйиролак…», ‒ Снегурочка.

«…пуохивк со мыннеортсв моротялитнев…», ‒ Дед Мороз.

Зашугать лозоходством ‒

Примерять хитон ангела.

Zaklinala ego skryt'sya vo dvortse Tsarya Mira. Uprashivala otsidet'sya tam do zaversheniya monomanii. Obache on ne vyterpel, vsyo vereschal pro ih shpionskoe venchanie v Hrame Groba Gospodnya. Vmeste s tem eyo s davnih por ne trogali onye stsenki. Ona obosobilas' ot nego, op'yanyayas' novym zlatodelatelem.

XVI) Дематериализация солей;

XVII) Веселящий амулет;

XVIII) Невидимка-экстази;

Вскормишь стайку

Голубей-волхвов.

Графо-тексты же, которыми изобилует сборник, лучше читать в верстке самой книги, они визуально нуждаются в поддержке всей геометрии страницы.

Подводя некий промежуточный итог, можно сказать, что сборник С. К. К. представляет собой герметичный континуум и приведенные фрагменты демонстрируют работу с языком на уровне распада и последующей сборки в новые формы: от заклинаний, напоминающих фонетические ключи к иным измерениям, до деформированной орфографии, которая имитирует сбой в системе передачи данных между сознанием и клавиатурой.

В целом сборник и сам является физическим воплощением пограничных состояний. И/по/вой-дем?

Об авторе: Валентина Чепига pодилась в Ленинграде в 1979 году. Переводчик, преподаватель русского языка и перевода. Кандидат филологических наук по специальности «Романские языки», защитила диссертацию по творчеству Ромена Гари. Редактор рубрики «Переводы» журнала Лиterraтура. Переводила на французский Владимира Маяковского, Игоря Северянина, Евгения Замятина, Михаила Яснова, Лилию Газизову и др. Переводила на русский язык Жака Горма, Филиппа Бека и Бриса Бонфанти. Переводы публиковались в журналах Лиterraтура, Интерпоэзия. Автор книги для детей «Невероятное путешествие Хвостика и его друзей» (2022). Живёт и работает в Страсбурге.

Елена Янушевская. Глаза в глаза. Рассказ

 ГЛАЗА В ГЛАЗА

Рассказ

Светлое просторное помещение с высоким потолком и лепниной. Их офис находился в старом особняке в центре Москвы. Обсудив рабочие вопросы, они разговаривают о чем-то важном для них двоих. О поэзии, о том, что она начинается там, где заканчиваются слова. Губы у него мужские, жестко очерченные, говорит он красиво, ей хочется прикоснуться к его губам. Как будто заметив это, он произносит:

Вот его глаза.

Ее глаза.

Вот они увидели друг друга...

Есть такие профессии, обязывающие владеть словом. У ведущего радиопрограммы, например, задача – молотить языком, как мельница. Работа этого рыжего любителя малиновых пиджаков была из той же серии. Блистал как мастер синхронного перевода. И каждый раз, когда дело доходило до попытки сближения, на словах, рискующих прозвучать с необратимой определенностью, у него «отключался звук». Он замолкал, как будто не знал, что сказать дальше. Как будто был уверен: достаточно того, что она читала в его глазах. Между ними повисала свинцовая пауза. Она сверлила его взглядом. «Дальше-то что? Ты приглашаешь меня или нет?.. Ты выбираешь меня или нет?.. Ты хочешь меня?» Он смотрел ей в лицо, сверху вниз, с высоты своего роста, как верующий – в Библию. Крепко сложенный, сексуальный, нервный и в то же время прочный мужик, «солнце жизни ее». Смотрел и не произносил ни слова.

Вот они увидели друг друга...

На этих словах он непроизвольно наклонился к ней и снова ничего не сказал.

Взлет – и падение, взлет и падение... Надежда – и обухом по голове, надежда и обухом по голове... Он приближался все ближе, а в последний момент у него глох мотор. Так продолжалось около полугода. Затем ему предложили более выгодное место, и назло ей он исчез из пространства, где они повстречали друг друга.

И все же через пару лет он лежал, умирая, – распластав ее под собой. Воды в реке жизни переменились, мужчина и женщина выросли из своих оболочек, и все между ними сложилось само собой. Этого хотели далекие звезды, опавшие листья и кофейная тишина над землей.

И потому в тот вечер они наконец сняли матрас с кровати и положили на пол. Кровать скрипела, а как раз за стеной спала ее седая соседка с черными, вечно возбужденными птичьими глазками. Вместе они провели три часа, уходя, он остановился на минуту в маленьком коридорчике: оправдываясь за свою поспешность, крепко сжал в своих руках ее бледные кисти и, поднеся каждую по очереди к губам, покрыл поцелуями. Когда ушел, она, глядя, как его растворяющая в коричневой городской темноте фигура приближается к ограде вокруг многоэтажки, поймала себя на том, что в голове у нее сами собой проплывают строки:

За это можно все отдать,

и до того я в это верю,

что трудно мне тебя не ждать

весь день, на отходя от двери...

Она и правда ждала его, как собака породы хатико. Почти не отходя от двери.

А потом долго отскребала себя со дна бассейна, в который, как выяснилось в полете, забыли налить воду. Собрала каждый свой осколок. Склеила их все заново. Получилось еще лучше. Простила. Но к нему уже не вернулась бы никогда.

Ко дню своей свадьбы, счастливой и по любви, она забыла даже ту встречу, когда они первый раз вдвоем завалились на пол... Психологи, астрологи, холотропное дыхание... Видимо, поэтому ее мужем стал талантливый красивый парень со звучной фамилией Тогас. Сергей Тогас. Уходя на работу в офис в восемь утра, Сергей целовал ее пятку, выглядывавшую из-под одеяла, а когда возвращался, частенько забегал в Охотный Ряд: «Дорогая, какие роллы ты хотела бы сегодня на ужин? Филадельфию? Хорошо!». Она дорастила его до гендиректора. Сергей дарил ей шикарные розы с двухметровыми стеблями с каждой своей зарплаты. То, что у них не родилось детей, их счастья не омрачало. Они хорошо понимали, что им повезло друг с другом. И жизнь ее оказалась богатой на яркие, даже фантастические по силе накала мгновенья: презентации книг в ее переводах, поездки по европейским столицам... «О этот юг, о эта Ницца!». Эти холеные белые лошадки-пироженки в упряжке, везущей ее и мужа-программиста по узким улочкам исторической Вены... Античные колонны с волютами, стоящие вертикально, лежащие прямо на земле в древнем Пафосе... А как смешно они поссорились с Сергеем из-за Моцарта в ресторане на Кипре, поедая традиционное греческое мезе. Сергей вспыхнул, бросил на стол деньги и выбежал во двор. Потом вернулся. «Я боюсь, что ты потеряешься», – сказал он жене, свободно говорившей по-английски. Четыре грека-официанта в белых рубашках с короткими рукавами пялились на них с таким видом, будто думали про себя: «Опять эти безумные русские!»...

В свой сорок третий день рождения, вернувшись домой после «Cosi fan tutte» (Анна заставляла своего партнера ходить с ней в оперу), с чувством полной удовлетворенности и приятной усталости моя героиня упала на кровать в изысканной спальне. Рассматривая фактуру обоев, женщина непроизвольно перевела взгляд на панно с изображением носорога. Он висел на противоположной от изголовья кровати стене, ничуть не устрашающий, томно обрисованный лиловым и винным, с вызывающе торчащим вперед рогом. Будто черт из табакерки, из глубин ее памяти выскочило на экран сознания нечто, казалось бы, давно забытое.

После осенних встреч переводчик-молчун без объяснений пропал в декабре. Потом извинялся: дочка с тяжелым отравлением попала в больницу. Потом все же пропал. Совсем. А ведь в один из первых своих визитов даже не пикнул, когда Анна отправила его сквозь ноябрьский туман искать работающую аптеку поблизости. Сам он об этом не позаботился, а в супермаркетах на кассе в те годы продавались только дешевки, доверять которым было рискованно.

В состоянии курицы, которой только что отрубили голову и она носится, издыхая, рядом с окровавленным топором, – она написала ему письмо. Похотливый козел... И так далее...

Через месяц он ей ответил.

Поднявшись с постели через пару недель, она распечатала на домашнем принтере текст, отправленный ей на имейл, и потом еще долго носила в сумке лист А4, разрезанный напополам, чтобы всегда иметь его при себе на тот случай, если ее снова потянет к нему до судорог. В такие минуты она подносила уже потрепанную бумажку к своим близоруким глазам, почти под нос, и перечитывала снова, чтобы слова «Мне показалось, что я люблю тебя», как в первый раз, взрывались в ее мозгу, взрывались, как бомба, и волна детонации отбрасывала ее еще на полгода от того центра в сознании, в котором с новой силой начинала прорастать мысль, что она не может без него жить. Еще через время Анна удалила его контакты, номер телефона и адрес электронной почты, уничтожила единственную фотографию, на которой они случайно оказались рядом.

И вот она лежала на супружеском ложе, стоившем немузыкальному Сергею 300 000 рублей, включая дорогой ортопедический матрас от «Асконы» и не считая такую мелочь, как белоснежный люксовый комплект постельного белья, и какого-то черта прокручивала в своей голове. Шторы в тот вечер она задернула, тонкие, дешевые шторы с узором из коричневых цветов вроде лилий, с огромными тычинками, прорисованными люрексом, и розовыми пестиками, выходящими из центра цветков, – с розовыми пестиками, которые в живой природе должны быть зелеными... Движение руки вышло небрежным, между шторами осталась щель, сквозь которую на пол падала узкая фиолетовая полоска. Дело было в октябре, в семь вечера на улице стояла тьма, хоть глаз коли, пылали неоновые фонари. Жила переводчица Анна на втором этаже новой многоэтажки в Бутово – в съемной двушке, которую они делили с подругой напополам.

Анна едва доходила этому человеку до плеча. И вид у него был такой, что внушал страх и, если бы она не знала, кто он, то подумала бы при первой встрече, что перед ней хорошо образованный бандит. В 90-е так часто выглядели банкиры. А ей говорили, что она похожа на гламурную пиарщицу, а не на преподавателя стилистики русского языка. Так что сближал их не только лингвистический интеллект.

– Ласточка, – сказал он в тот вечер, взяв в руку ее миниатюрную пятку, – ты можешь говорить со мной хоть на медицинском языке, хоть на матерном... Как тебе лучше – спереди или со стороны попки?..

Тишина в комнате зазвучала ритмичными всхлипами.

– Тебе больно?

– Большой...

Сделав еще несколько как можно более мягких толчков, он замер на ней после последней судороги оргазма. Молчание внутри него лопнуло, и он простонал ей в лицо:

– Анечка! Любимая! Счастье мое!

«Эх, не надо было все же резинку натягивать с тем рыжим уродом», – неожиданно для себя подумала Анна, разглядывая на обоях цвета спелого персика выпуклые полоски: они отливали золотом под электрическим светом и радовали глаза приятной фактурой. Наконец в дверях в распахнутом махровом халате после душа появился Сергей. Игриво протягивая тонкие волосатые руки навстречу жене, Анин муж улыбался.

Об авторе: Елена Янушевская – поэт, прозаик, публицист, художественный критик. Выпускница факультета журналистики МГУ. Кандидат философских наук. Публиковалась в литературных журналах «Алтай», «Менестрель», «Четырехлистник», «Литературные знакомства», «Вторник», «Плавучий мост», «Дети Ра», «Невский альманах», «Зарубежные записки», «Человек на Земле», «Тула», «Сура», в «Литературной газете», на порталах «Ревизор», «Сетевая словесность», «Альтерлит», в онлайн-журналах «Формаслов», «Лиterraтура», «Degusta», «Топос», а также в журналах «Наш современник», «Журналист», «Вопросы театра», «Вопросы философии», «Дискурсы этики», «Философия и общество».

Полуфиналист литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2023), лауреат Международного литературного конкурса-фестиваля «Русский Гофман» («Публицистика», 2017), финалист конкурса «Бежин луг» («Поэзия», 2018), лауреат премии имени В.Г. Белинского «Я в мире боец» в номинации «Театральная критика» (2024), лауреат специальной премии «Duende Lorchiano» (Международный конкурс поэзии «II Parnaso – Premio Angelo la Vecchia», Италия). Лауреат Международного литературного конкурса «Центр Европы» в номинации «Поэзия» (Полоцк), финалист международного литературного конкурса на лучший женский рассказ на русском языке «Новые амазонки» (2021).

Книга лирики «От имени голубянки» (2019) вошла в лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера, книга лирики «Свет остается» вошла в лонг-лист Всероссийской литературной премии имени А.Б. Чаковского «ГИПЕРТЕКСТ» (учредитель «Литературная газета»).

Автор философских книг «Век без поэтов» (лонг-лист Международной премии интеллектуальной литературы имени А. Зиновьева, 2020) и «Этюды о невозможном» (изд-во «Алетейя», 2025).

Член Русского Пен-центра, член Союза российских писателей.

Галина Щербова. Книга, которая не отпускает. Рецензия

 

Только стихи / Андрей Ивонин. – Москва: Образ (издатель Побужанский Э.Г.), 2021. – 160 с. (Серия «Поэзия XXI века»).

 

Если бы название книги Андрея Ивонина «Только стихи» было «Не только стихи», то читатель справедливо ожидал бы встретить в ней, к примеру, прозу, или образцы художественного творчества поэта, или другие дополнения и расширения, не подпадающие под понятие «стихи». Но если бы книга имела название только «Стихи», читатель нисколько бы не усомнился в ее содержании так же, как и увидев название «Только стихи». Тогда зачем к слову «стихи» прибавлена частица «только»? Украшение? Необязательный, но элегантный аксессуар? Вынесенное на всеобщее обозрение самоограничение, напоминающее автору, что его книга исключительно поэтическая? Акцент? На чем? Баловство? Безответственная игра словами? А может, как раз ответственная? Если в русском языке есть такая частица, то почему бы ее не использовать рядом со словом «стихи», если она, ничего не меняя по сути, придает названию изящную протяженность, эдакую витиеватость.

Впрочем, театрализация авторских приемов, игра с какой-нибудь незаметной деталью, чтобы придать ей неожиданный бутафорский объем, – закономерна. Андрей Ивонин не только поэт. Его деятельность связана с театром, в московском театре «Эрмитаж» он заведует художественно-постановочной частью. Вот уж кто больше других знает о хитростях и уловках среды, где все иллюзорно, где дворцы, герои и страсти созидаются из воздуха, надо только знать тайные законы ремесла, которое для несведущих настоящее волшебство.

Еще не погружаясь в стихи, лишь рассуждая о названии, оценивая качество издания, можно отметить, что автор внимателен к эстетической стороне вопроса. Книга вышла в издательстве «Образ» Эдуарда Побужанского, продукция которого отличается высоким полиграфическим уровнем. Компактный поэтический формат. Твердая обложка, обещающая авторскому слову долгую счастливую жизнь. Вкус и мера в оформлении. Вступление главного редактора издательства, послесловие Валерии Исмиевой, – о поэте есть, что сказать.

Распахиваем книгу. Раскрываем или действительно пашем, то есть разрабатываем словесное поле взглядом, чувством, умом?

Первое стихотворение всегда самое важное, последнее тоже. Но ведь читаем с начала, а сначала первое.

 

Вот тьма над черной бездною. Вот свет.

Вот прошлого подробная канва.

Вот жизнь длиною в миллионы лет.

А вот небес холодных синева.

Вот перечень всех сущностей земных

от homo sapiens до губок и амеб.

Вот мальчик, о созвездиях иных

мечтающий, читающий взахлеб

неписаную Книгу Бытия.

Вот мириады звезд над головой.

Вот Космос. Вот Вселенная. Вот я,

шагающий по гулкой мостовой,

и тот отрезок времени, когда

встает вопрос, один средь прочих тем:

откуда мы и движемся куда?

В какую даль стремимся и зачем?

Но сколько о подсказке ни проси

и ни бросай в ночное небо клич,

не хватит ни терпения, ни сил

рассудком Божий замысел постичь.

 

Поражает, пробирает ознобом узнавание: «Изумление», Вислава Шимборская! Несомненно, поэты могут брать одну и ту же тему, могут раскрывать ее в одном и том же ключе, но в итоге всегда будут разные интонации, разные стихи. Потому что прекрасное стихотворение – уникальный, единственно возможный вариант изложения. Чтобы совершить плагиат, надо разрушить идеал и собрать в другом порядке, такой результат никогда не будет совершенством. Совершенством может быть только индивидуальное высказывание. Мы имеем два таких высказывания на одну и ту же тему. Поразительно, как они родственны, до ритма, до рифмовки, до беспомощно-вопросительной интонации, и как каждое из них абсолютно самостоятельно.

 

ИЗУМЛЕНИЕ

 

Как получилась я такой, какая есть?

Такой, а не другой? Что делаю я здесь?

Во вторник? В комнате,

а не в гнезде вон том?

И с кожей, а не в кожуре?

С лицом, а не листом?

Зачем здесь лично я, не кто-нибудь иной?

Вращаюсь у звезды,

держась за шар земной?

И в тех веках мои отсутствуют следы,

где выходила жизнь на сушу из воды,

сменялась череда вершин и пропастей?

Здесь, именно сейчас?

Из крови и костей?

И только я сама? Но почему и как,

не за сто миль, не в стороне на шаг,

не накануне, не сто лет назад

сижу я, устремив во тьму глаза

и вскинув голову, — так на пороге мрака,

насторожившись, вдруг замрет собака?

 

Виславу Шимборскую, умную и остроумную польскую поэтессу, традиционно переводят верлибром, как в первоисточнике. Но здесь дан мой собственный перевод рифмованным стихом, куда ее слова, и по смыслу, и по звучанию, ложатся как в колыбель без каких-либо усилий, музыкально, что так мило русскому уху.

Читая стихи Андрея Ивонина, нахожу их созвучными моим собственным. Мне понятно, откуда они появились, даже могу осмелиться предположить, что механика их возникновения у этого поэта сходна с той, которая подталкивает к написанию стихов меня. Немаловажно также, что и некая подсознательная цель, к которой стремится автор в процессе работы, близка той, к которой стремлюсь я. Не только точно выразить настроение, но и донести вместе с ним какую-то неожиданную мысль.

Опять же, такое сходство не дает никакого права судить о стихах Андрея Ивонина как о своих, но общий ход мышления мне импонирует. Классический строй, лаконизм, продуманность и законченность поднятых тем, во всем чувствуется ответственность автора за произносимое им, что вызывает уважение и доверие. Вот, к примеру, стихотворение, тоже одно из первых в книге.

 

СУМЕРКИ

 

Над озером кульбиты коромысл.

Неспешный разговор. Вопросы и ответы.

И взгляд, что различает не предметы,

но тень предметов. Их сакральный смысл.

Ладонь скользит по плоскости стола:

льняная скатерть, сахарница, ваза

из хрусталя, но сумерек зола

наводит ретушь на сетчатке глаза.

Темно. И кем-то сказанная фраза

течет и застывает как смола.

 

Стихотворение короткое, поэтому имеет огромное преимущество перед более длинными или очень длинными. Краткость требует наполненности строк, запрещает задвоение, смыслы должны исчерпываться ограниченным количеством звуков. Тут все соразмерно. Есть пространство, где водная гладь с радугами легко сжимается до комнаты, до ладони. Есть время, неторопливо идущее от светлого дня к полной тьме. Есть температура, когда вместе с остывающим днем остывает и замедляется разговор.

Мешает лишь одно единственное безразличное словечко «кем-то». «Кем-то сказанная фраза…». Немыслимо, категорически невозможно, чтобы в таинственно-сокровенном, трепетно-личном кругу был кто-то неидентифицируемый. Едва в созданной зарисовке возникает намек на присутствие чужого, тихая лирика лопается от ломящейся в нее агрессивной толпы посторонних. За, казалось бы, безобидным «кем-то» стоит массовость, не поддающаяся обузданию.

Один из излюбленных авторских приемов: собрать убедительный образ из подручного материала, но так скомпонованного и подогнанного, что в итоге складывается вдохновляющее поэтическое полотно. В книге достаточно много таких стихов, сходных по построению и принципиальной композиции. Приведу одно из них. Кстати, стихотворение «Сумерки», рассмотренное выше, построено по тому же принципу.

 

ПЕТЕРБУРГ

 

Чудесный сон, видение, мираж,

старинный друг, сообщник тайный наш,

чьи окна вновь в глаза мои глядят

из-за чугунных кованых оград.

 

Дворцов и площадей прекрасный вид.

Река Нева, одетая в гранит,

на фоне безупречной синевы.

И Летний сад, и каменные львы.

 

Не пресловутое окно, не колыбель

переворота — небо и апрель,

продрогшие в колодезных дворах.

И солнце на высоких куполах.

 

Короткая и чахлая весна,

но тем не менее лишающая сна

влюбленных почитателей своих.

Дробь каблуков на гулких мостовых.

 

Здесь оживают прошлые года.

В каналах стынет черная вода.

И дуют бесконечные ветра

над городом — творением Петра,

 

где наши тени вместе, вдалеке,

по Невскому идут рука в руке.

Где мы опять немного влюблены.

Где до сих пор шаги мои слышны.

 

Так и бывает. Приезжаешь в Петербург на утреннем поезде. Московский вокзал. Весна. Бледное солнце. Холодно. Ты уже здесь, но все двери, в которые будешь входить в течение дня, еще закрыты. Ты свободен как птица, но отягощен чемоданом, который громыхает колесами по выбоинам асфальта, или брусчатке, или тротуарной плитке. Ты еще никому здесь не нужен, в первую очередь, городу. Сам ненужный, обладаешь ненужным тебе временем. Можно пойти в любую сторону, здесь так много есть, куда пойти, трудно выбрать, ведь ты везде уже много раз был.

В стихотворении воссоздано неприкаянно-счастливое настроение. Ты Петербургу вовсе не нужен, а он тебе – да. Ты его любишь и, малость, боишься, а он тебя не замечает. Ты связываешь с ним свои сокровенные воспоминания, а ему нет до них дела. Вот какие у нас с ним отношения. Что в стихотворении бросается в глаза и мешает полюбить его, так это неизбежные питерские штампы: «чугунных кованых оград», «каменные львы», «дворцов и площадей», «Нева, одетая в гранит», «весна, …лишающая сна», «творением Петра». Поэт оперирует утилитарной мозаикой, что страшно усложняет для него задачу создания неповторимого образа. Но как серьезный мастер, он все же умудряется собрать впечатление за счет немногих, но уникальных авторских включений: «…небо и апрель, / продрогшие в колодезных дворах. / И солнце на высоких куполах», «В каналах стынет черная вода».

Хотя начался анализ «Петербурга» как пример, когда картина складывается из отдельных штрихов, которые постепенно соединяются в нечто цельное, но внимательное рассмотрение штрихов повело совсем в другую сторону. Все мы, москвичи, – я, естественно, тоже, – писали о Петербурге. Нам трудно писать о нем своими словами, ведь истинные слова рождает простота в отношениях, родство. А родства нет. Мы пишем, как скованные неловкостью просители, тушующиеся на аудиенции у августейшей особы. Чтобы выбраться из скованности, надо преодолеть официальные отношения, перейти с императором на «ты». Но тут уж каждый должен действовать по-своему.

Следом приведу стихотворение, которое не хочется обсуждать. Здесь лучшей репликой будет минута молчания. Законченная картина отчаяния. Каждая деталь, каждое действие абсолютны. И убийственно точная последняя строка.

 

Когда как тень вползает в дом беда,

все изменяя раз и навсегда,

когда в глазах кружится потолок,

когда земля уходит из-под ног,

из дома выйти. В сумерки. В метель.

Туда, где ветер двери рвет с петель.

Идти напропалую, напрямик,

в глухом пальто, уткнувшись в воротник.

То медленно, то ускоряя шаг, бегом,

хватая воздух судорожным ртом.

Как с головою в омут, в петлю, в бой,

не видя ничего перед собой,

не глядя на прохожих и дома,

не думая, чтоб не сойти с ума.

 

Обзор некоторых стихов книги, размышления над ними, вылились в творческий диалог с автором. Он предлагает реплику в виде законченного стихотворения и получает отклик внимательного читателя. Стоит сосредоточиться на последнем стихотворении, завершающем книгу. Оно, кстати, яркий пример того же самого авторского приема, когда образ созидается из вереницы перечислений. Стихотворение знаковое. Название обязывает.

 

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

 

Жизнь продолжается и в четырех стенах,

и в бессвязных обрывках тв-передач,

и в горячечных снах;

в темноте душной палаты,

в тусклом свечении утренних окон;

в слабом теле, дрожащем как лист,

сохраняющем боль и жар;

в голове, надувшейся как воздушный шар;

в еле живой душе,

внутри тебя свернувшейся в кокон.

Жизнь продолжается,

несмотря на кривой високосный год,

даже если дела принимают такой оборот,

что уже нет сил от нелепых фантазий

и чаяний лживых.

Но когда твой корабль получает опасный крен

и теряет мачты на фоне больничных стен,

и тогда ты живешь,

пока кровь пульсирует в жилах.

Жизнь продолжается, несмотря на то,

что у страха глаза велики;

с каждым новым вдохом, с понедельника,

с чистой страницы, с новой строки;

как бесценный подарок,

дорогая награда,

как чудо.

А уставший за сутки санитар-сутенер,

заправляя пустую кровать, говорит:

вот тебе еще несколько лет,

будешь ли продлевать?

Отвечаю: чего бы это ни стоило,

обязательно буду.

 

Скажем так, череду признаков жизни можно было бы множить бесконечно, они вообще тут несущественны. Они разной значимости, от пустяковых до глобальных, и все, подобно кольцам детской пирамидки, нанизаны на стержень главной темы – тяжелой болезни, где человек балансирует между жизнью и смертью. Пирамидка собрана как попало, кольца нанизаны в беспорядке, потому что даже самый ничтожный признак жизни в минуты борьбы с недугом обретает силу оберега или заклинания. Неровный ритм строк, паузы, тяжелое дыхание больного. Главное, что у пирамидки есть основание, небольшая, но устойчивая платформа. Опора, олицетворяющая жизнь. Болезнь в стихотворении представляет собой важнейший признак жизни. Все прочие обретут значение и рейтинг только после преодоления болезни, или утратят смысл, если болезнь возьмет верх. Человек – полигон, где идут испытания на выживание, душа свернулась в кокон и ждет итога. Но выбор перед больным не стоит: непременно жить.

Но зачем, зачем здесь слова «чего бы это ни стоило, обязательно»? В отличие от игривого и ничего не меняющего «только» в названии книги, эти – лишь мельтешащие посредники между двумя главными героями, застывшими лицом к лицу: человеком и жизнью. По ощущению в конце достаточно упрямого злого «буду».

По мере чтения обнаруживается, что автор, кроме излюбленных приемов стихосложения, имеет также склонность к тематическому объединению стихов. Книга не разделена на блоки, но внутри нее есть зоны, где приоритет отдается стихам одной направленности. Неторопливая череда стихов об осени. «Осень ржавит листву», «Сотни туч вороных, и гнедых, и каурых, и серых…» (Тучи), «И, словно рана, глубока / на сердце осень» (Осень), «Высохший лист, как флаг, / треплется на ветру» (Никогда). Об осени сказано много.

Есть в книге и территория, где царствует зима. Стихи о зиме идут подряд, льнут друг к другу, и автор не хочет прерывать череду, давая ей полностью высказаться. «Надрываются, дуют метели, / и стоят, чуть насупясь, дома» (Надрываются, дуют метели), «О чем справляться, как не о погоде, / у хмурого, седого декабря» (О чем еще писать, как не о лете). Да, стихов о лете много, они являются фактической фактурой, лето – тот общий фон, на котором проступают, то осень, то зима, а то жизнеутверждающим клином летят стихи о весне: «Вот тут-то внезапно, как выстрел, случается март» (Вот так и бывает).

И есть в книге «детская площадка». «Помню конфетный фантик / в мягких кошачьих лапах / и себя, читающего Маршака без запинки; / солнце, по утрам разлитое в доме, и запах / овечьей шерсти, керосина / и топленого молока из крынки» (Воспоминания детства). Как стихи об осени, о зиме, весне, здесь объединены стихи о детстве. Детство как время года.

Разобрать все стихи книги невозможно. Любой может прочитать их и составить свое мнение. В пределах этой статьи произведен отбор, хоть и достаточно случайный, но верное общее впечатление о поэте сложилось. Однако листая напоследок страницы книги «Только стихи», обнаруживаешь, что строки, четверостишья, названия привязывают к себе, зовут остановиться.

И вдруг понимаешь, что придется останавливаться на каждом шагу. Вот здесь и заключается тайное очарование хорошей книги, которая не отпускает и предлагает все новые и новые реплики для дискуссий высшего пилотажа. И если, следуя за Михаилом Анчаровым, сравнить полет с поэтическим вдохновением, то слова Андрея Ивонина из стихотворения «Летчик» могут быть отнесены и к поэтическому творчеству.

 

Я невесом и легок, словно пух,

От скорости захватывает дух.

Здесь дальше горизонт и ярче звезды.

Крылом поймав воздушную струю,

я ей дышу и пьяный ветер пью…

Об авторе: Галина Щербова – поэт, прозаик, критик. Родилась и живет в Москве. Окончила Институт журналистики и литературного творчества. Начала публиковаться с 2009 года в журнале «Москва», стихи также публиковались в журналах «Арион», «Новый мир», «Литературная учеба», в «Литературной газете». Автор четырех поэтических сборников, в том числе в серии «СТО стихотворений» издательства «Прогресс-Плеяда» (2013), двух книг прозы, статей в области художественной критики и культурологии. Лауреат премии журнала «Москва» за цикл стихотворений «Путешествие» (2010, № 4).